— Пятнадцатый уже, Виктор Васильевич, — его второй номер, совсем еще юнец, с трудом скрывал свой страх. Весь побледнел, не знал куда деть руки. — А ведь там еще идут. И на наш взвод все…
Боец обернулся, оглядывая узкую линию окоп с изготовившимися к стрельбе товарищами, выдвинувшимися вперед артиллерийскими орудиями. Еще недавно все это казалось силой, о которую враг должен был сломать свои зубы, умыться кровью и откатиться назад. Им же, защитникам высоты, естественно, полагались награды после боя. Сейчас же недавние бравурные мысли разлетелись в клочья. Перед всеми ними остро замаячила смерть.
Сержант тем временем откуда-то из-за пазухи вытащил небольшую иконку и положил ее на платочек, который расстелил прямо на снег. Затем снял шапку и размашисто перекрестился.
— Товарищ сержант, вы чего это? Политрук же увидит, — оглядываясь по сторонам, быстро проговорил боец. Похоже, высматривал того самого политрука. — Потом опять песочить будет.
Еще раз покрестившись, сержант тихо проговорил:
— Не будет, Ваня, не бойся. Давай-ка, лучше с тобой помолимся, — он цепко схватил парня за рукав, и привлек к себе ближе. — Чего глаза вытаращил? Теперь можно. Сам товарищ Сталин сказал, что можно. Нельзя ведь, Ваня, жить без Бога в душе. Если там его нет, то в сердце другая мерзость заводится. Вон, как у этих.
Савко махнул рукой в стороны танков, медленно ползущих в их сторону.
— Знаешь хоть какую-нибудь молитву-то? Вижу, что нет. Ничего, научу. От молитвы плохого не будет, одна польза только…
Глубоко погрузившись в себя, оба бойца еле слышно шептали слова молитвы. Глаза закрыты, лица спокойные. Вроде на душе и легче стало.
— Ой! — открыв глаза первым, молодой боец увидел стоявшего рядом политрука. — Мы вот, товарищ политрук, здесь…
Тот, окинув обоих внимательным взглядом, кивнул. Все он и без слов понял, не дурак чай.
— Васильич, левый фланг на вас, — посмотрел на сержанта, перебиравшего здоровенные бронебойные патроны. — Если танки по этой ложбинке попробуют пойти, то батарея их не достанет. Вы же сможете, — сержант качнул головой в ответ. Мол, справятся, ни одного не пропустят, пока живы. — Хорошо, бойцы. Держитесь, держитесь столько, сколько можете. Слышите? Бейте эту шваль, чтобы ни одна не прошла. И помните, отступать нам некуда, братцы, позади Москва… Ну, помогай вам… — и чуть помолчав добавил. — Бог.
А отойдя на несколько шагов, политрук остановился. Поднес к лицу сжатую в кулак ладонь и с усилием разжал пальцы. Там лежал потемневший от времени серебряный крестик, который ему когда-то давно дала бабушка. Ее уж и в живых не было, а крестик остался. Глубоко врезалась в его память и ее частая присказка, которую старая женщина то и дело повторяла.