Лейтенант от такого бахвальства аж присвистнул. Головой закачал, посмеиваясь. Мол, ври-ври, но не завирайся.

— … Спасибо, внучок, что возишься со мной, со стариком. Уж извини, если тебя по-стариковски мучаю, — с кряхтением Петрович сел рядом, сунув Мишке засохший пряник. — Грызи, внучок, грызи. Зубы, чай, имеются… У меня вот внучок твоих лет был. Такой же, как ты… А ты, смотрю, силен. Другой бы давно уже сдался, ручки поднял бы и плакаться начал. Ты же по-мужицки, по нашему, такую ношу взял, что и взрослому мужику не вытянуть. Молодец…

Мишка же в ответ молча кивает. И виду не показывает, что ему приятно такое слышать. Пусть все видят, что он свой, простой в доску парень.

* * *

Командир отряда молча сидел в седле, отпустив поводья. Умный жеребец, чувствуя настроение всадника, шел медленно, выбирая дорогу без кустов и ям. Видя задумчивость Ковпака, его не трогали и партизаны. Все равно до очередного привала было еще далеко, а отряд пробирался через лес нехожеными тропами и старыми дорогами, где немцы сроду не видели.

— … И что же ты за кадр такой? — бормотал он в свои усы, размышляя о таком странном и непонятном пополнении в своем отряде. Вроде бы не забота командира партизанского отряда о таком думать, а у него все равно голова болела. — Прямо впору запрос слать…

Чрезвычайно активная деятельность Мишки, которую он развил с присущей ему энергичностью и напористостью, просто не могла пройти мимо самого Ковпака. Привыкнув все держать в своих руках, он не мог не заметить всего это. За какую-то неделю Старинов из раненного найденыша превратился во всеобщего любимца, которого бойцы поминали едва ли не через слово.

— … Прямо много его, — бурчал Ковпак, еще толком не понимая плохо это или хорошо. С одной стороны, вроде все по делу — парнишка старательный, исполнительный, весёлый. С другой стороны, что-то чересчур как-то все. — Ну прямо везде он…

Раздаешь поручения да распоряжения, а Старинов обязательно где-то рядом крутится. Причем, что бы тяжелое не грозило — в проливной холодный дождь в карауле стоять, лошадей после тяжелого дневного перехода обиходить, белье в холодной воде стирать, или что другое, он все равно сияет, как новенький пятак. На каждое «надо», словно попугай, повторяет «есть» да «есть». А получив задание, тут же бросается его исполнять. Даже по-стариковски завидно становится его оптимизму и неиссякаемой энергии.

— Считай, в каждой бочке затычка… Посмотришь, прямо не служба, а малина…

Помимо всего этого, Сидора Артемьевича беспокоило еще кое-что, о чем он вслух особо не распространялся. Если о первом нет-нет да и разговаривал с помощниками, то о втором помалкивал.