— Хорошо, — сказал он наконец. — Готовь бумаги. Я доложу Григорию Васильевичу.

— Думаешь, он будет против?

Лигачёв позволил себе усмешку.

— Романов? Против того, чтобы советский чемпион стал лицом международной организации? Нет, Евгений Максимыч. Не будет. Это как раз то, что он любит. Победа без единого выстрела.

Звонок из посольства пришёл на следующий день. Кривцов говорил сухо, официально:

— Ярослав Георгиевич, вам необходимо прибыть в Москву для консультаций. Вылет — двадцать третьего февраля. Билеты будут в консульстве. Вас встретят.

— Понял. А…

— Всё остальное узнаете на месте. До свидания.

Короткие гудки.

Катя смотрела на меня вопросительно.

— Москва, — сказал я. — Послезавтра.

— Это хорошо или плохо?

— Это значит, что дело серьёзное. И что они не сказали «нет».

Москва встретила морозом и низким серым небом. Минус двенадцать, позёмка, колючий ветер. После барселонских пятнадцати градусов тепла — как удар.

В Шереметьево меня ждал чёрный «ЗИЛ» с правительственными номерами. Молчаливый водитель, молчаливый сопровождающий в штатском. Никаких объяснений, только короткое: «Едем на Проспект Мира».

Советский комитет защиты мира располагался в солидном сталинском здании. Высокие потолки, мраморные лестницы, красные ковровые дорожки. Всё дышало основательностью и официозом.

Меня провели на третий этаж, в приёмную с табличкой «Председатель».

— Ярослав Георгиевич? — секретарша подняла глаза от бумаг. — Генрих Аверьянович ждёт вас. Проходите.

Боровик оказался совсем не таким, каким я его представлял.

Почему-то я ожидал увидеть типичного советского функционера — грузного, седого, в мешковатом костюме. Но передо мной сидел подтянутый мужчина под шестьдесят, с живыми умными глазами и быстрой улыбкой. Одет элегантно, по-западному. Английский твид, хорошие ботинки, дорогие часы.

— Слава! — он вышел из-за стола, протянул руку. Рукопожатие крепкое. — Рад познакомиться. Много о тебе слышал. Садись, садись.

Кабинет был обставлен со вкусом. Книжные шкафы, картины, фотографии на стенах. Боровик с Хемингуэем. Боровик с Керенским. Боровик с каким-то американским президентом — кажется, Картером.

— Чай? Кофе?

— Чай, если можно.

Он нажал кнопку на столе, распорядился. Сел напротив, закинул ногу на ногу.

— Ну что, Слава. Давай начистоту. Ты понимаешь, зачем ты здесь?

— В общих чертах. ЮНИСЕФ, посол доброй воли.

— Верно. — Боровик кивнул. — И ты понимаешь, что это не просто почётное звание?

— Понимаю.

— Это работа. Серьёзная работа. Ты станешь лицом — одним из лиц — крупнейшей гуманитарной организации мира. На тебя будут смотреть. Тебя будут слушать. Каждое твоё слово, каждый жест будет интерпретироваться. И не всегда доброжелательно.