Увидев чудесно написанные цветы, Донателла практически потеряла голову.

–Они так напоминают Ван Гога! – воскликнула она.

Пришла она в восторг и от шикарной квартиры. Манфред завлек преподавательницу игры на скрипке в новое жилище под тем предлогом, что кое-какие манипуляции по украшению ее электронной визитки он может показать ей только на домашнем компьютере. Некоторые видеонарезки, изображавшие Донателлу в самые зажигательные моменты игры, и правда были облагорожены с помощью цифровых спецэффектов, и Мы заявили, что Нам требуется еще несколько более удачных портретных фотографий, для чего поместили ее на балконе с видом на реку – с развевающимися по ветру черными волосами на фоне вечернего солнца. Маленькая фотосессия, разумеется, вызвала у нее сильное воодушевление, и, когда Мы предложили ей бокал хорошо охлажденного редкого белого фиано минутоло из виноделен вблизи ее родного города Остуни, ей было трудно убедительно произнести, что очень скоро ей все же пора домой к семье.

Беседуя, Мы вернулись в гостиную, поскольку на улице стало уже свежо, между тем как Донателла, похоже, ощущала себя во многих смыслах разогретой. Узкими плечами, длинными руками и могучими чреслами она немало напоминала Нам славную Иеронимову Алейт, о которой Мы тоже заговорили, когда Донателла, сначала с полупустым, но быстро вновь наполненным Нами бокалом в руке, в восхищении остановилась у висящих рядом друг с другом картин, исчезнувших в огне того трагически-удачного пожара в мастерской (который значительно обогатил Наши запасники). Она явно сразу же оценила невероятное качество обеих картин и, возможно, усомнилась в нашем заверении, что это копии (с натяжкой, но доступные по цене), выполненные неизвестным учеником Иеронима. В особенности правая картина, после некоторых деликатных поправок походившая на центральную часть триптиха «Сад земных наслаждений» с ее галопирующими сладострастниками, парочками и группками, купающимися голышом, любителями оргий, укрывающимися в шарах, шатрах или переливчатых плодных пузырях. Донателла разглядывала картину, учащенно дыша, и щеки ее раскраснелись, так что и сам по себе очень привлекательный (для манфредоподобных) контраст черных волос и молочного цвета кожи сделался еще интереснее.

Она задавалась вопросом, почему столь благочестивый человек, как Иероним, уделял такое чрезмерное внимание деталям и многочисленным вариантам греха!

Новейшие исследования, объяснил, к собственному удивлению, Манфред, показали, что нельзя недооценивать роль, которую играла в этом гигантская импульсивность его супруги. С одной стороны, художник жил в упорядоченных брачных и социальных отношениях, а с другой – его совесть христианина сильно сомневалась, не греховодничает ли с ним (и с другими живыми существами в ее окружении) очень активно донимающая его Алейт, вследствие чего радикальные сюжеты его картин возникали как бы сами собой.