— Ты, надеюсь, понимаешь, что я могу помочь лишь одним известным мне способом? Ну не надо на меня так смотреть, — вампир плотоядно осклабился, — я всё-таки лорд и Третий сын Ламии, да и ты, — он принюхался, — не тянешь на смерда. А раз так, то понятие чести для нас обоих не пустой звук, верно?
— Верно, — согласился Реван, понимая, к чему клонит вампир.
— Я обязан свободой вам двоим. Без этой милой девочки вряд ли бы что-то вышло, не просто так я ещё в Зимневе вас приметил. Она не будет безмозглой упырицей, движимой инстинктами. Неприятные твари, знаешь ли… — вампир поморщился. — Что ж, дело за малым. Сними свою печать, она не даёт мне права на… воздействие.
Ещё несколько дней назад Реван бы ни за что не согласился нарушить закон таким грубейшим образом. Он отвечал за все действия Мистлев как бывшей осуждённой на смерть, и любой прокол мог привести к эшафоту его самого за пособничество. Но теперь он и так был отступником, так что ещё одно преступление вряд ли способно что-то изменить. В конце концов, без метки будет проще. Никаких привязанностей, а значит никаких предательств и потерь. Реван почти не колебался — если он действительно смог если уж не полюбить, то хотя бы привязаться к кому-то за время, прощедшее после смерти Морвайль, чувство не исчезнет и после снятия чар.
— Я, Реван Вегри, разрываю магическую связь и отчуждаю печать подчинения с Мистлев. С этого дня и этого часа нет моей власти ни над духом, ни над телом, ни над мыслями, чувствами, поступками и стремлениями, — Реван коснулся левой рукой печати на ледяном запястье Мистлев. — Печать снята, узы разорваны.
Узор испарился с кожи, не оставив ни следа. После исчезновения печати Реван ничего не почувствовал кроме опустошённости и холода. Некромант с тревогой прислушивался к собственному сердцу и впервые, наверное, опасался не найти ответа. Мистлев лежала на костлявых руках вампира, назвавшегося Третьим сыном Ламии, без сознания, и эта картина не вызвала ровным счётом ничего.
Но всё же Реван ошибся. Когда острые клыки вампира сомкнулись на белой шее, сердце болезненно сжалось. Некромант обречённо закрыл глаза. За один день он натворил слишком много, чтобы заслужить лишь одно единственное сожжение на костре на центральной столичной площади.
Глава 27 Ворон и воробей
Тал О’Этла, несколько дней спустя…
Мистлев очнулась в маленькой комнате с серыми каменными стенами. Узкие стрельчатые окна были занавешены тяжёлыми запыленными портьерами, так что она не могла определить, ночь сейчас или день.
— Очнулась? — спросила незнакомая женщина, стоявшая у окна.