— Ирод! Ирод коронованный, ты где там? — зовёт мамочка папочку.

Она не ругается, просто зовёт — это они так шутят между собой, получается, хотя мне поначалу это странно было. Нужно, значит, от папы маме что-то, но папа не откликается, следовательно, надо подождать. Серёжа обнимает меня, а мы ждём, когда гладящая меня мама начнёт нас учить.

— Ну вот почему сразу ирод-то? — доносится со стороны уборной голос папы. — Дела у меня, государственные!

— Мантию из штанов вынь, — советует мамочка, сразу же переходя к делу. — Указ пиши!

— Какой указ? — удивляется царь, но в ладоши хлопает. — Писаря! — приказывает он слуге.

— Сыночек наш с доченькой обручён, — спокойно объясняет мама. — По древнему обряду, но нужно это и закрепить, понимаешь?

— Да, точно! — кивает папочка и уходит вершить государственные дела, а мамочка поворачивается ко мне.

— Историю твою я теперь знаю, — мягко говорит она мне, ещё раз погладив. — Теперь я расскажу тебе что было, а потом — что будет. Уговор?

— Уговор, — киваю я, опираясь спиной о грудь Серёжи.

Ну как сказать? Смерть права, дура я. Точнее, была дурой, потому что меня классически пробили на жалость для спасения… котёнка. И вот эта юная спасительница пронесла во дворец некий камень, отключивший обереги как дворца, так и царской семьи. Для чего в результате это было проделано, сейчас начнёт разбираться стража, а не десятилетний ребёнок, пусть и с опытом офицера контрразведки — но в произошедшем виновата я. И в том, что случилось с мамой, и в том, что со мной. Поэтому мои руки можно считать адекватным наказанием за глупость. Ну и безрадостное детдомовское детство тоже.

Внимательно выслушав маму, я встаю из рук Серёжи, чтобы упасть животом на мамины колени. Жених, что характерно, даже не дёргается, отлично всё понимая, мамочка же ловит меня и некоторое время молча смотрит в недоумении. А я просто жду, потому что сказать нечего. Борясь с рефлекторной детской реакцией, зажмуриваюсь и прикусываю губу, чтобы не кричать.

— Что случилось, доченька? — обеспокоенно спрашивает мама. — Почему ты так легла?

— Любимая осознала, что виновата во многом, точнее, была виновата, — спокойно объясняет Серёжа. — Поэтому просит её наказать, чтобы она опять была хорошей.

— Как наказать? — не понимает мамочка, причём по голосу я слышу, что она действительно не понимает.

— Мила, — я чувствую гладящую меня руку любимого, — воспитывалась в детдоме, это приют для детей, не имеющих родителей. И там их наказывали только одним способом.

— Ох… — вздыхает мамочка, немедленно переворачивая меня лицом вверх. — Милалика, — серьёзно говорит она. — Никто и никогда не будет тебя бить. Ты уже более чем наказана, при том что твоей вины в произошедшем было немного. Это, скорее, наша вина — мы тебя не научили, понадеявшись на стражу.