— Пр-ридур-рь!
Замерев, газетчики удивленно захлопали глазами; дружно заухмылялись старший политрук со старлеем — что же до Сошкина, то его куда больше интересовало содержимое записки, и еще один поистине шкурный вопрос:
— Хугин, ты пока до меня летел, Виктора Михалыча не видел?
Помолчав немного, Птиц басисто заверил:
— Скор-ро!
После чего в несколько мощных махов крыльями перелетел на короткую толстую ветку, воткнутую возле одной из бойниц-продухов командирской землянки: уверенно протиснувшись меж стеблей сухой травы, ворон скрылся внутри — оставив гостей приходить в себя от удивления. Игнорируя посыпавшиеся от корреспондентов вопросы, заместитель председателя отряда нацепил очки и бережно развернул записку: прочитал, непроизвольно шевеля губами в процессе, и довольно улыбнулся:
— Ну вот, еще под три десятка гансиков упокоили!
Запихнув клочок бумаги в карман и повернув голову к поварихам, политрук громко позвал:
— Виталина!
Одна из женщин тут же отозвалась:
— Ась?
— Ускоряйтесь, мужики с Михалычем уже на подходе! Тимофей, ты где там?..
Из темного провала-дверного проема позади гостей тут же проявился силуэт уже знакомого им партизана — что объясняло ощущение чужого взгляда, которое они порой чувствовали своими затылками и спинами.
— Давай, буди всех: пусть еще воды натаскают, и баней займутся…
Терпеливо дождавшись, пока отрядный политрук раздаст ценные указания, военкор Каплевский подсел к нему поближе и начал нагло домогаться-любопытствовать:
— Товарищ, а это что за птичка такая сейчас прилетала?
Мученически вздохнув, Сошкин на остатках терпения ответил:
— Ручной ворон лейтенанта Морозовой.
— А что?..
— Со всеми вопросами о нем обращайтесь к ней!
— Угум, поспрашиваем… Я правильно понимаю, что она с бойцами вашего партизанского отряда недавно уничтожила еще каких-то фашистов?
Окинув взглядом горящего служебным энтузиазмом москвича и осознав, что он так просто не отстанет, Иван Алексеевич нехотя достал из кармана короткое послание. Взвесил на руке, и без особого желания передал товарищу Каплевскому — над которым тут же навис его напарник-фотокорреспондент.
— Это что, такой партизанский шифр? И что означают эти цифры и значки?
— Вот этот — немецкие железнодорожники: рядом значок фугасного заряда и значок трофейных шпрингмин. Вот той закорючкой она венгров из охранных частей обозначает. Этим показывает, что закрыла проход в наших минных полях возле леса.
— Так-так: три шпрингмины, и… Это же изображение пули, я правильно понимаю? Отлично, просто отлично!
Синий карандаш в руках военкора буквально летал по страницам блокнота перенося на них материал сразу для нескольких отличных статей: и пока газетчик этим занимался, старлей углядел кое-что интересное. Во-первых, вышедшего под свет закатного солнца заспанного партизана в форме младшего сержанта РККА. Во-вторых, занося ведра с картофельными очистками на кухню, одна из поварих отдернула брезентовый полог, за которым оказалось не продолжение поленницы дров — а проход в что-то вроде вкопанного в склон лощины бревенчатого загончика-склада. Всю его левую стенку занимал высокий штабель брезентовых и джутовых мешков с картошкой; вдоль торцевой стенки тускло поблескивали покатыми боками с десяток дюралевых сорокалитровых фляг, и деревянный ларь с откинутой крышкой — в который женщина и вытряхнула картофельные кожурки. Но интереснее всего выглядела правая стена: там на вбитых в землю подпорках было устроено что-то вроде стола, на котором собрали немудреный аппарат с парой вместительных баков, корытцем для воды и медным змеевиком, лучше иного транспаранта выдающим предназначение данной установки.