— Допрашивать Красавину под заклятием мы, говоря откровенно, и сами-то не собирались, — продолжал Мякиш, — не того полёта птица, сама бы в конце концов не выдержала взаперти сидеть и всю правду бы рассказала. Но не прошло и пяти дней, как велено было её выпустить, — тут тайный исправник с сожалением вздохнул. — Выезжать из Москвы ей запретили, конечно, и являться на допрос она по первому нашему требованию обязана, да только ничего такого мы от неё так и не узнали, за что можно было бы зацепиться и на те допросы её вызывать.

Ого! Пять дней, пусть и неполных, выдержать в камере — чего-чего, а такого я от Ангелины Павловны не ожидал. Может, и вправду ни при чём она тут?

— Поговорите с Красавиной, Алексей Филиппович, — принялся увещевать меня Мякиш. — Объясните ей по-доброму, что чем раньше мы выясним правду и чем больше она нам в том поможет, тем мягче с нею обойдутся. А ежели вдруг случится такое, что невиновность её проявится, так обязательство не покидать Москву с неё немедля и со всеми почтительными извинениями снимут и сможет она с театром на гастроли ехать да деньги с того получать. Да, против Красавиной говорит очень многое, скрывать не стану, но и того не скрою, что твёрдой уверенности в её виновности у нас тоже нет.

— А вы, Михаил Дорофеевич, не находите, что прежде чем моего согласия на участие в ваших делах просить, неплохо было бы по старым долгам со мною рассчитаться? — спросил я, сделав честное-пречестное лицо.

— Я, Алексей Филиппович, в государевой службе состою и начальству своему повиноваться должен согласно данной мною присяге, — со сдержанной гордостью напомнил Мякиш. — А начальство на сей счёт никаких указаний новых, отменяющих указания прежние, мне не давало. Понимаю, что обиду на нас таить вы, Алексей Филиппович, в полном праве, потому и прошу, а не настаиваю. Надеюсь всё же, мнение своё вы перемените, а потому, с вашего позволения, навещу вас послезавтра. Только я вас, когда вы раздумывать будете, вот какое соображение принять во внимание покорнейше попрошу…

— И какое же? — сухо спросил я.

— В бумагах, что у Ивана Фёдоровича пропали, и ваше имя названо быть может, — в других обстоятельствах я бы, может, и поверил в искренность сожаления, с которым Мякиш это сказал, — и вы, Алексей Филиппович, сами понимаете, в каком ключе. Вряд ли вам понравится, если бумаги эти уйдут… — он призадумался, подбирая нужные слова, — … куда не надо.

Я мысленно выругался — всего несколькими словами Мякиш разрушил мои надежды на то, что тайным придётся дорого заплатить мне за помощь. И умеет же сказать! За этим его «куда не надо» столько всего могло прятаться, что перебирать все эти возможности даже не хотелось, ясно же, что ничего хорошего я там не угляжу. Мне даже показалось, что поработать вместе с таким умным человеком будет интересно…