— Что же, Михаил Дорофеевич, жду вас послезавтра, — я встал из-за стола, показывая, что разговор закончен. Принять предложение тайных я уже согласился, но сразу о том говорить, раз уж Мякиш и сам дал мне два дня, не стал. Лицо сохранить тоже, знаете ли, дело нужное, да и стремление Михаила Дорофеевича соблюдать в отношениях со мной приличия, пусть сильно искренним и не выглядело, но мне понравилось.

— Как скажете, ваше сиятельство, — поклонился Мякиш. Молодец какой, ловко извернулся! Даже сиятельством протитуловал, не иначе, почтение своё выказывал.

Уже на следующий день стало, однако, понятно, что начальство Мякиша приготовило для меня не только пряник, послав ко мне столь вежливого и в чём-то даже приятного собеседника, но и кнут. Через четверть часа после завтрака заявился ко мне царевич Леонид, и не успел я предложить ему красного вина, огорошил меня вопросом:

— Алексей, ты что такого натворил? — должно быть, на лице моём проявилось нечто, что заставило царевича тут же и передать мне царскую волю: — Брат велел сказать тебе, чтобы ты гордыню свою унял и тайным в их розыске помог.

— Да ничего особенного, просто напомнил тайным про должок, — усмехнулся я. Надо же, не иначе, сам князь Свирский царю на меня нажаловался! Но, видать, и впрямь у тайных дело не ладится, раз через царя на меня нажать решили…

Понятно, рассказывать Леониду я ничего не стал, ограничившись напоминанием об истории с непонятными артефактами, на том он и успокоился. Не он один, кстати — обещание царя, что в своё время я всё узнаю, я помнил, кое-что узнал уже и сам, спасибо Шаболдину, так что повеление царское принял к исполнению без каких-то сомнений.

Тайного исправника Мякиша я приказал охране пропускать отныне через ворота беспрепятственно, и в назначенный день попасть ко мне вышло у Михаила Дорофеевича проще. Я распорядился подать нам кофе, объявил тайному исправнику своё согласие помочь в прояснении роли Красавиной в деле и попросил его ознакомить меня с делом вообще и сутью подозрений против актрисы в особенности. Мякиш принял моё согласие с положенными словами благодарности и принялся рассказывать. Рассказчиком мой гость оказался неплохим, но вот поведанное им мне не особо понравилось.

Со слов секретаря Смирнова, некоего Тимофея Павлова, имелся у Ивана Фёдоровича особый портфель, старый и потёртый, с медным замочком, в коем всегда лежали синего картона укладка с бумагами и записная книжка в кожаном переплёте, тоже заметно потёртом. С бумагами из того портфеля работал Смирнов часто, время от времени заменяя некоторые листы в укладке на новые, а старые сжигая в стоявшей на столе мраморной пепельнице. Табак Смирнов не курил и пепельницу ту только для сожжения бумаг из укладки использовал, это Павлов утверждал со всей определённостью. Выходя из кабинета, даже ненадолго, Смирнов неизменно запирал портфель на замочек и убирал в несгораемый шкаф, ключ от которого, как и ключик от портфеля, постоянно держал при себе. Что хозяин в тех бумагах и книжке писал, Павлов не знал. Более того, Павлов особо показал, что если ему по какой надобности требовалось в кабинет войти, когда хозяин с теми бумагами работал, Смирнов всегда переворачивал листы исписанной стороной вниз, а книжку закрывал. Когда же с Иваном Фёдоровичем случился удар, только с появлением в доме тайных, за которыми послал дворецкий Юревич, обнаружилось, что несгораемый шкаф в кабинете на ключ не заперт, портфель со всем его содержимым пропал и ключей от несгораемого шкафа и портфеля при Смирнове тоже не нашли. Несколько позже портфель обнаружился в одном из ящиков письменного стола — открытый и пустой, там же нашли и пустую синюю укладку.