Началась литургия. Я сидел в шапке Мономаха, со скипетром и державой, и слушал, как течет над головой древний распев. На плечи мне возложили золотую цепь — тяжелую, массивную, символ бремени. Еще тяжесть. Еще груз.

А потом настало главное.

Иов приблизился с сосудом. Со святым миром.

Меня склонили, и старческая дрожащая рука коснулась моего чела — помазала. Потом очи, ноздри и уста, а следом уши и грудь, руки.

— Печать дара Духа Святого, — шелестел Иов над каждым помазанием, и с каждым прикосновением что-то менялось.

Я не сразу понял что.

Покуда меня избирали — я был избранник. А теперь — миро на челе. Помазанник.

С этого мига оспорить нельзя, ибо самим Богом помазанный. Священный и неприкосновенный, и стою я над всеми законами земными.

Меня причастили — в алтаре, по царскому чину, как причащают одних государей, и повели из собора.

Двери Успенского распахнулись.

И в лицо ударил свет, рев, звон. Соборная площадь взорвалась — тысячеустым воплем, колокольным гулом и пальбой. Где-то ударили пушки. Стрельцы палили в небо. Народ ревел, падал на колени, тянул руки. На меня сыпали золото — монеты летели под ноги, звенели о камень.

Я стоял на паперти Успенского — в шапке Мономаха, с державой и скипетром, помазанник Божий, царь и великий князь всея Руси.

Я царь.

Дошел. Дотащил и взял!

Я — царь.

Народ ревел внизу, звенело золото, гудели колокола. Тетка Мария плакала. Дед Прохор крестился.

Я царь!

…Я царь?

Глава 10

Глава 10

Глава 10

Народ ждал слова.

Я стоял на паперти в шапке Мономаха, со скипетром и державой — а передо мной колыхалась площадь. Тысячи лиц, задранных вверх. Ждали. По обычаю новый царь должен был явить милость, посулить златые горы, объявить прощение, так делали все!

Я поднял руку, гул стих, и я заговорил — не о том, о чем ждали.

— Люди русские! — Голос мой пошел над площадью, я говорил медленно и громко, чтоб долетало до задних рядов. — Нынче венчали меня на царство. Радость великая. Колокола гудят, столы накрыты, а я перед вами перво-наперво не о радости скажу. О тех скажу, кого нынче с нами нет.

Народ начал переглядываться в недоумении.

— Помяните, — сказал я. — Помяните тех, кто до сего дня не дожил. Кто в смуту эту проклятую голову сложил — защищая землю, дом свой, веру и не встал более.

Я обвел их взглядом.

— Помяните тех, кого голод сгноил. Кто в неурожайные годы пух с голодухи, кто детей своих хоронил, кто сам на дорогах помирал, милостыни прося. Сколько их? Не счесть. Полземли в могилах.

Где-то в толпе завыла баба, а за ней другая.

— Я нынче царь! — Голос мой отвердел. — И первое мое царское слово не о себе. Об усопших. Ибо не встал бы я на этот камень, кабы они не легли в землю. Их костьми держится Русь и кровью полита.