Сел. Аккуратно.
Это было хуже Нагих.
Михаил Нагой — после Туренина ему было приятно ткнуть в меня в третий раз — поднял голос снова:
— И полк свой имеет, бояре! Против вора водил, разбил наголо — слава великая, спору нет. Вора в клетке привез, как медведя на торг. Да только полк-то — его. Не царев, не государев. Чей государь — того и войско. А ежели Старицкий — государь, то полк к казне приклеится, и не оторвать никак. Никакой узды!
И добил, шагнув еще ближе к центру:
— И ляхов сам выгнал — Гонсевского сапогом под зад, тут славно, тут молодец! А теперь о ляшском королевиче нам рядиться будет с Сигизмундом? Сам путь перекрыл, а нас в эту яму тянет, всю Русь за собой!
Он остановился. Огляделся, шумно дыша.
Бучинский за столиком оторвал перо от бумаги. Глянул на меня вопросительно — записать ли все, до последнего слова?
Я едва заметно повел подбородком. Пиши. Все пиши.
Глава 3
Глава 4
«Держать лицо, держать!»
Тетка Мария в углу стояла неподвижно. Не дрогнула ни разу за всю тираду Нагого. Только губы крепко сжимала.
В палате было жарко и душно.
Никто не шевелился. Все ждали, чью сторону примет следующий говорящий.
Поднялся игумен Троице-Сергиевой Лавры. Руки нервно теребили концы пояса. Голос звучал без дрожи, но тише обычного:
— Бояре и собор, люди православные. Я не за князя слово держу.
Все повернулись к нему: кто с интересом, кто с неприязнью.
— Я за правду слово держу, — продолжил он. — Кто за царя Дмитрия встал, когда Шуйские со своей сворой пришли? Князь Андрей вышел!
Перекрестился двуперстно и опустил голову.
— Кто пушкарям на дворе хлеб удвоил? Князь Андрей. Кто полк свой повел и полки государевы? Когда никто другой не решился, и вора Илейку в клетке привез, и кровопролития великого избежал? Князь Андрей же. Грехи у каждого есть, и у меня грехи, и за свои я готов на Афон идти, ежели надо…
Игумен бросил быстрый взгляд на Иова. Тот не открыл глаз. Только посох в его руке чуть качнулся.
— … А дела — вот они. Дела за князя говорят, не слова.
Сел. Прижал ладонь ко лбу.
Михаил Нагой кривил рот:
— Купленный игумен. Знамо дело, шкуру свою спасает.
Я перевел глаза на Гермогена. Митрополит впервые за всю склоку поднял голову и смотрел на игумена долго, без выражения. Оценивающе. Потом — на Нагого и ничего не сказал.
В дальнем углу скрипнула лавка.
Голова повернулись.
Басманов поднимался. Медленно, тяжело, опираясь здоровой рукой о плечо соседа. Кафтан богатый, но сам без шапки.
Палата выдохнула молча.
— Бояре. Не серчайте, что худо стою. Раны мои известны.
Хмыкнул и скривился: то ли от боли в боку, то ли от собственной шутки.