И в этой паузе — когда местническая склока выдохлась, языки сорвались, кто-то отер рукавом губы, кто-то потянулся к ковшу с водой на столике у стены — Михаил Нагой выждал еще пару ударов сердца. Дал тишине набрать вес.

И поднялся.

— А что мы рядимся, бояре?

Голос его в наставшей тишине прозвучал почти ласково.

— Един кровный Рюрикович в палате сидит. Князь Андрей Владимирович. Чего же его не выкликаем?

Палата напряглась. Я не поднял глаз. Слышал — Воротынский повел плечом, Хованский поджал губы, Бучинский за столиком замер с пером в воздухе.

Нагой выдержал паузу. И ударил.

— А не выкликаем, потому что страшно. Страшно, бояре!

Зашел сбоку, мимо лавок, чтобы быть в круге, на виду у всех.

— Отец его на княжении не сидел ни единого дня! Скрывался, под чужим именем хлеб ел! По древнему обычаю наследует княжество не тот, у кого грамота в сундуке, а тот, кто на столе сидит, кто княжит! Где сидел отец Андрея?

Развел руками. Сам себе ответил:

— Нигде! Грамоты — есть, князя — нет!

Бучинский писал. Перо тихо скрипело.

— А что еще на роду Старицких? — продолжал Нагой, наслаждаясь моментом. — Опала Грозного государя! Иван Васильевич, дед батюшки нашего покойного, своего двоюродного брата Владимира Старицкого казнил! За измену, бояре! За измену! С женой, с детьми, с челядью извел — всем родом! А ныне мы что? Кровь изменника опального на престол вести? Сами на себя анафему сказать?

Михаил Нагой подхватил с места, не вставая:

— А еще Шуйских извел: Василия в гроб, Дмитрия с Иваном Пуговкой в холодную. Мстиславского туда же. Голицыных всей родней — туда же, и сынка голицынского с подворья — туда же. Шереметевых и Татищева — туда же. Салтыкова Михайлу, что Шуйскому из-под палки служил, — туда же. Бельского прямо на паперти повязал! Головина, опять же! Кто слово против скажет — у того голова с плеч! Это — государь⁈

— Опричнина встанет, бояре! Кровь рекой! И мы — первые на плаху!

Туренин — тот самый Туренин, что Воротынского выкликал, — медленно поднялся. Голос у него был такой же ровный, без эмоций, как и в первый раз. И именно от ровности этого голоса палата опять подобралась.

— А еще уложение твое, князь, помнится. — Глаза опущены на ладони, как у инока на исповеди. — Без оружия входить, чином дозволенным, по куриям судить. Сам ведь уложил, своею рукой, при патриархе. А что вышло? Где Василий Петрович Головин — где он? Чин, данный покойным государем. Отчего на Собор не пущен? Аль и он в тюрьме? А слово-то он свое сказал про печать? Но и с боярства да казначейства его никто не снимал, как и других? А как же уложение, князь, что всем чином дозволенным? Сам уложил — сам же первый и порушил, кого хочешь — на Собор зовешь, кого не хочешь — в железо. По уложению ли это, князь?