Ярость на лицах сменялась глубоким почтением.
Патриарх Иов, тяжело опираясь на посох, возвысил голос, начиная торжественный молебен.
Земский собор начался.
Глава 2
Глава 2
Иов поднял над площадью трехсвечник. Сухая рука дрогнула, восковая капля сорвалась на белый камень паперти, застыла бугорком.
— … Ныне и присно и во веки веков!
— Аминь! — выдохнули в одну глотку диаконы.
Гул прокатился по Соборной площади. Я тоже перекрестился двумя перстами, как все вокруг. Пот стекал между лопаток, рубаха липла к пояснице. Солнце шарашило сверху, как в печи.
Народ начал подниматься с колен. Старики кряхтели, опираясь друг на друга, посадские отряхивали штаны, дети боярские пристраивали шапки. Кто-то сзади протолкнулся вперед, его огрел по горбу сосед, тот огрызнулся — стрелец без слов сунул баламуту древко бердыша поперек груди, отжал назад.
Иов повернулся, благословил меня лично — поднятой ладонью с дрожащими сухими пальцами. Я склонил голову. Старец дышал тяжело, борода ходила ходуном, послушник под локтем поддерживал.
— Сподобил Господь, — прошелестел Иов одними губами.
— Сподобил, — подтвердил я негромко.
Тетка Мария в черном клобуке стояла по правую руку. Не глядя на меня, она проронила сквозь губы:
— Грызть будут. Не сорвись. Слово — последним.
— Знаю.
— Знаешь, да молод еще. Бабы языкастее бывают, но мужики, как сговорятся всем гуртом, — хуже базара.
Площадь начала расслаиваться. Выборные потекли в одну сторону, служивые в другую. Священство с боярами — за мной, к Грановитой.
Бояре потянулись следом — не сразу, с заминкой, кто кому уступит первое место. Сзади ругнулись вполголоса — кажется, Телятевский с кем-то опять не поделил, кто выше.
Воротынский пристроился чуть позади. Одоевский вышагивал в трех шагах сбоку, на меня не смотрел. Хованский шел рядом со мной, заметно довольный — кивал кому-то в толпе, улыбался уголком губ. Мосальский-Рубец, бывший дворецкий покойного, степенно нес перед собой брюхо.
Дворик перед Грановитой встретил толкотней. У ступеней, под навесом, стояли двое сторожей. Дед уже был тут и глядел исподлобья.
— Сабли — на лавку, — пророкотал он, не повышая голоса. — Кинжалы тож. Уложение знаете.
Воротынский молча отстегнул пояс, положил саблю на длинную скамью. Лыков-Оболенский шел следом. Тот отдал саблю и засапожник, а еще нож из голенища — все без слова. Дед коротко кивнул.
Афанасий Нагой подошел, набычился.
— Кинжал, — буркнул дед.
— Какой кинжал? — Афанасий приосанился. — Безоружен пред Богом и царем, как уложено.
— На лавку, — повторил Прохор. Голос был ровный, как доска.