Одоевский потемнел лицом, придвинулся.
— Княже… повиниться хочу. Подходили ко мне.
— Кто?
— Человечек. От Гонсевского, от ляха. Шептал: Старицкий-де тобой брезгует, родниться не желает, честью обходит. А король польский таких мужей ценит. Дам, говорит, золота — отступись от князя. А на Соборе слово нужное молвишь — озолочу. — Иван Никитич сжал кулак. — Я его в шею прогнал. Хоть и в обиде был — веры не порушил.
Вот оно как.
— А зря прогнал, Иван Никитич.
— Как — зря? Да я ж…
— Что не продался — верно. А что прогнал — зря. Сходи к нему нынче же. Тихо. И согласись.
— Согласиться? — Князь отшатнулся.
— Скажи — обиделся, мол, на Старицкого смертно. Родом пренебрег, девицу обошел. Готов, дескать, слушать, что король сулит. Возьми у них золота, коли дают, — бери, не побрезгуй, пригодится. А сам вызнавай.
Одоевский слушал, и глаза его загорались.
— Вызнай главное. Кого Гонсевский уже купил? Кто в Думе за польское серебро орать станет, за кого вставать будут? И тебе скажут, кого поддерживать. Вот и выясним, кто продался-то и на посулы купился.
Одоевский расплывался в улыбке — медленно, довольно.
— Ах, княже, — крякнул он, потирая руки. — Славно выйдет. Прикинусь дурнем обиженным. — Хмыкнул. — Мне и притворяться-то почти не надо.
— Вот и добро, — поднялся я. — Только тихо и осторожно. Гонсевского на мякине не проведешь. Оступишься — голову сложишь.
— Не оступлюсь. — Одоевский встал, надел шапку. Другим человеком встал — не тем сычом, что входил. — Все вызнаю, до донышка.
Поклонился и вышел, уже примеряя роль.
Немного посидев, я поднялся и направился к собору.
В Успенском было не продохнуть, а на площади перед собором народу набилось того больше — стояли плечом к плечу, простоволосые, крестились на купола, ловя обрывки пения, что долетали из распахнутых дверей. Отстояли утреннюю, приложились к кресту и потянулись наружу — по куриям, своей дорогой.
У палат опять стояла та лавка, крытая рогожей. И опять к ней шли один за другим — слагать оружие. Сабли, ножи, кинжалы засапожные. Дьяк при лавке всякий клинок метил зарубкой на бирке, чтоб по выходе не перепутать да обиды не нажить.
И вновь Грановитая плата, я уселся на лавку, и следом начали рассаживаться остальные. Ян со своими принадлежностями занял писарский столик.
«Вот и второй день собора пошел», — пронеслось у меня в голове.
Глава 6
Глава 6
Духота в палате стояла еще более тяжелая, чем вчера.
«Дождь, что ли, прошел бы», — мелькнуло в голове.
Бояре рассаживались долго, помятые и отекшие, а иные клевали носом, уронив бороды на грудь.
Вчерашний задор прошел. Того запала, с каким они лаялись, не было, осталась злоба и духота.