Я промолчал.
— Не сломает ли он тебя? — Старик глядел в упор.
Я лишь пожал плечами, ответа у меня не нашлось.
Гермоген поднялся — грузно, опираясь на посох. Постоял.
— Худо станет — иди в церковь, — обронил он от двери. — Не ко мне. К Богу. Он один эту ношу с тобой разделит.
Взялся за ручки.
— А место патриаршее мне не сули. Понадоблюсь — сам приду.
Дверь затворилась.
Остался я один в стынущей горнице. Сглотнул. Промолчал.
За оконцем светало.
Я успел опорожнить ковшик и выдохнуть, когда служка постучал и доложил, что Одоевский явился. Я махнул рукой, чтобы заводили.
Вошел Иван Никитич неспешно, снял шапку, поклонился — по чину. Пришлось тут же включаться.
— Звал ты, княже.
— Звал, — опустился я напротив. — Как торг идет стеклом? — начал я с нейтральной темы.
— А никак. — Одоевский смотрел мимо, в угол. — Ты же здесь, а нового подвоза-то, почитай, давно и не было.
— Как собор пройдет, пошлю людей, привезут еще.
Я вгляделся в него. Вчера в палате сидел сычом, рта не раскрыл и ко мне ни ногой. Глаз не подымая, будто мы чужие друг другу.
А тут щелкнуло в голове, и сложилось.
Смотрины невест, что я затеял через болтливого дьяка. А ведь Иван Никитич еще при покойном Дмитрии хвалился — есть, мол, у него в роду девицы, пристроить мечтал. Вот оно что.
— Погоди, Иван Никитич. Ты за смотрины обиду затаил?
Одоевский вскинул голову. Лицо потемнело.
— Не разумею, о чем ты, — выдавил он, а сам покраснел до ушей.
И меня разобрало. Я фыркнул и откинулся к стене. Собор гудит, Гермоген душу мотает — а Одоевский, оказывается, надулся из-за девки, что в список не вписали.
— Не серчай, Иван Никитич. Не над тобой смеюсь. Над кашей этой, над бестолковщиной. Ты пойми, из-за Чего надулся-то? Из-за смотрин? Так нет никаких смотрин. И не было.
Одоевский моргнул.
— Как — нет? А грамоты? А список? Вся Москва гудит…
— Пущай гудит. Слушай, как оно на деле вышло. Грамот я не рассылал, ни единой. Список — теткин, Марии Владимировны. Она мне его на стол сунула, а я и не глядел, кого она написала, кого обошла. Не до девок, не до свадьбы. А что дьяк по кабакам растрезвонил — так я ему нарочно показал и дал разболтать, чтобы забегали и глотки за меня рвали — за одну надежду дочку в государыни вывести. А грамот-то и нет. Пусто место.
Иван Никитич слушал, а лоб его собирался складками.
— Так ты и меня… нарочно мимо?
— Да! Ибо как я мог тебя этим обидеть?
И отпустило его. Прямо на глазах — плечи опустились, заулыбался.
— Хитер ты, княже, — покачал он головой, и в голосе уже звенел не металл. — А я-то, старый дурень… Прости, Андрей Володимирович. Довели думы худые.