— Не всякий, — согласился я. — Да многие. И ты это знаешь не хуже меня, оттого и злишься.

Он не ответил. Правда — она такая, на нее креста не наложишь.

— А выше глянь. — Меня уже несло. — Родич мой, Иоанн Васильевич, за мягкий норов Грозным прозванный. Пошел на Ливонию — дело правое, к морю Русь рвалась, к торгу, к свету. Да забыл он, что под боком у нас не один враг, а три, и все зубастые. Крымчак, а за крымчаком турка стоит. Ляхи. Свеи. С одним сцепишься — двое других в спину лезут. Так и рвали нас с трех сторон и рвут до сих пор.

Гермоген слушал и тяжело смотрел.

— И всякий на Руси о ней печется, владыка. Всякий. Только по-своему. Один — о мошне своей. Другой — о месте на думной лавке, чтоб повыше зад пристроить. Третий — о святости, чтоб душу свою вымыть добела. И каждый мнит, что он один прав. Один за правду стоит.

Придвинулся ближе.

— Думаешь, я не вижу? Надоели вы мне хуже горькой редьки. То нельзя, это грех, не так сидишь, не так молишься. А это и вовсе не по канону! А где вы раньше-то были, когда латиняне да другие по Москве плясали? Язык в зад запихав, молчали! А ныне все разом голосистые, не заткнешь.

Дыхание сбилось, но я продолжал. Устал в себе держать, устал молчать!

— Знаешь, чего этой земле надо? Не праведников на площадях. Передышки ей надо. Граничники наши по три года из седла не вылазят, дома не бывают. А там, дома, семья с голоду пухнет, покуда он рубеж стережет. Ни сабли доброй у него, ни лука путного, про броню и не заикаюсь. Устала земля, владыка. Вон при Федоре Иоанновиче вздохнули, и тут на голод! Ей бы вздохнуть, с ворогами по очереди счесться, жадных за глотку взять, что только в свой карман гребут. Богатеть с державой надо, заодно с ней, а не за ее счет. А у нас — каждый город за себя, один Бог за всех. Надоело.

Замолчал на миг. И договорил — тихо уже:

— Да, займу престол. И коли надо будет — по головам пойду. По твоей тоже, владыка, только встань поперек. Плевать я хотел на эти склоки. Кто выше, кто ниже.

Гермоген молчал пару минут, а потом заговорил:

— Чем ты лучше тех, кого хаешь?

— Лучше? Э нет… Я ни разу не лучше. Я хуже во сто крат. Ибо у земли может быть только один хозяин. Не десять.

Гермоген смотрел долго.

А из меня будто стержень вынули, накатила усталость. Плечи опустились сами.

Тяну, с той минуты, как очнулся здесь.

Отвернулся к оконцу, где занималось утро, и сквозь зубы вырвалось:

— Не держи зла, владыка. Устал я.

За спиной скрипнула половица.

Гермоген опустился на лавку. Поднял руку и перекрестил меня — широко, неспешно.

— Живую душу вижу, княже, — произнес он, и в голосе не было ни ласки, ни мягкости, одна тяжелая твердость. — Не гордыня в тебе. Боль. Душа страдает! Ношу ты взвалил не по плечу. Не хочешь ты этого престола — а мнишь, что другой хуже управится. Оттого и лезешь.