— Отдохнул ли? Келью тебе отвели пристойную?

— Отвели. — Морщины над переносицей дрогнули. — Да мне, княже, не спалось нынче.

— Оно и мне не спалось, — усмехнулся я, потянувшись к ковшу. — День вчера был долог…

— Не спалось, — повторил Гермоген, и в голосе его что-то переменилось.

Посох стукнул о половицу — сухо, коротко, как точка в конце строки.

— Лежал я, княже, да думал. О тебе думал. — Митрополит поднял на меня темные глаза — и в них не было вопроса. Ответ он уже держал в уме, а спрашивал одного лишь ради — в лицо мне заглянуть, когда я это скажу.

— На царский престол метишь?

Глава 5

Глава 5

Глава 5

Ковш так и остался на столешнице.

— Про престол нынче всякий толкует, владыка, — проговорил я, отведя взгляд к оконцу. — Собор на носу. Один усесться хочет, другой власти урвать, а третий — чтобы первый не сел.

Гермоген молчал, и это молчание давило. Он услышал, как я вильнул. И ждал, пока мне самому станет тошно.

Стало.

Вот оно — оправдываюсь. Я, который дворец штурмом брал, Шуйского в железо заковал, Собор под себя гнул, мямлю, отвожу глаза, слова подбираю.

Противно стало, и из груди начала рваться злость, на себя, на бояр. На Гермогена!

Выдохнул и развернулся к нему.

— А что ж ты, владыка, со вчерашнего не переоделся? Целый день минул, и ночь минула. Подрясник тот же, в пыли дорожной, у ворота сальный. Это смирение или напоказ? Гляньте, мол, я соль земли, из народа, не то что вы в бархате да соболях?

Морщины над переносицей дрогнули.

— В покои княжьи вошел — ни здравствуй толком, ни благословения. С порога: метишь на стол? Понять не могу — глупость это в тебе или гордыня.

Глаза старика сузились. Но смолчал — ждал дальше.

— И ты не спросить пришел. — Я шагнул к нему. — Ты ответа требовать пришел. Будто право на то имеешь. Так изволь, отвечу. Да. Ищу престол. И не потому, что прав у меня поболее прочих. Не потому, что царя от Шуйского оборонил. Один встал!

— А почему? — Гермоген подался чуть вперед, и посох стукнул.

— А потому…

Слово повисло в горнице.

— Голод помнишь, владыка? Как народ мер, кору жрал, детей на дорогах бросал? А иные в те годы амбары набивали зерном да втридорога сбывали. Озолотились на костях. И не одни бояре, нет. — Поймал его взгляд. — Церковники тоже. Монастыри полны были, а нищим у ворот — хлеба кус да молитва. В Годунова нынче все плюют, а он что делал? Золото раздавал, увещевал… Золото брали и просили еще. Давай, давай! Еще, еще. А народ помирал. По земле как коса прошла…

Вот тут его повело. Скула дернулась.

— Не всякий монастырь запирал житницы, — обронил Гермоген жестко.