Смешок прошел. Жидкий, но прошел.
Нагой сел, а осадок остался.
Я чувствовал шепоток:«И все ж кругом его люди. Куда ж мы денемся?»
«Ничего, — думал я, глядя, как Ян обмакивает перо. —Ничего, Михайла Федорович. Ты нынче хорошо сказал. Складно».
Прения поползли дальше — вязкие, бестолковые. Мосальский с Телятевским опять сцепились, и опять вздыхал Жировой-Засекин.
Воротынский поднялся и посмотрел на меня.
— Князь.
Я поднял голову.
Палата вся смотрела.
— Второй день к вечеру, — тяжело сказал Воротынский. — Перебрали всех. Все имена в приговоре. — Он повел рукой над столом, будто показывая пустое место. — И пусто, князь. Пусто, как в амбаре по весне.
Он помолчал.
— Скажи слово.
Тишина держалась один удар сердца.
А потом ее прорвало.
— Скажи, княже!
— Слово! Пущай князь скажет!
— Второй день молчишь! Доколе⁈
— Слово!
Кто-то стучал ладонью по колену. Кто-то встал. Я видел лица. Усталые и злые. Растерянные и Ждущие.
Видел, как выпрямился на своем месте Басманов — и как под повязкой у него опять проступило темное.
Видел, как поднял голову Скопин.
Видел тетку Марию — она подалась вперед, и губы у нее шевелились, я по губам разобрал:«Ну! Ну же!»
Видел Гермогена, и он смотрел на меня в упор, не мигая.
И видел Туренина, тот тоже смотрел с тревогой.
Я поднялся, медленно.
— Нет. Слово мое будет последним. Я так сказал вчера — и нынче говорю то же.
Обвел их взглядом. Медленно. Лавку за лавкой.
— Рядите, бояре. Спорьте и кричите. Книги свои разрядные листайте. Вспоминайте, кто выше сидел при Иване Васильевиче.
Кто-то крякнул. Мосальский отвел глаза.
— Да что ж ты… — растерянно начал кто-то. — Мы ж тебя просим…
— Жду, — повторил я и сел.
Тишина держалась долго. Потом раздался единый выдох — будто палата, вся разом, перевела дух.
Воротынский смотрел на меня с уважением.
Гермоген у стены медленно, тяжело кивнул. А Туренин отвернулся, и плечи у него опустились.
Ян вывел внизу новую строку.
Расходились молча.
«Пусть грызутся, — думал я, глядя, как поднимаются бояре, как тянутся к дверям, как разбирают со скамьи свои сабли. —Пусть перебирают, пусть сами додумаются, что, кроме меня, некого».
Глава 7
Глава 7
Расходились долго.
Пройдя в кабинет, я обнаружил, что там уже ждал Прошка с холодным квасом.
Выпил, не разбирая вкуса. Стянул кафтан, бросил на лавку. Рубаха под ним взмокла и липла к спине.
— Родню зови и Волынского, — велел я служке. — И кваса еще.
Ждать пришлось недолго.
Дед Прохор сел напротив. Поздей примостился с краю, а Олег явился последним, лавка под ним крякнула, и он тут же привалился к косяку. Волынский встал у двери.