— Бояре! — устало гаркнул Воротынский.
— Да пущай их, — благодушно махнул рукой Хованский. — Пущай тешатся. Все ж какое-никакое дело. А то мы тут покойников выкликаем — тоска.
— Каких покойников? — насторожился кто-то.
— А таких. — Хованский обвел палату пальцем. — Один в темнице, другой в темнице, третий в монахах, четвертый — безвестный. Мы с вами, братцы, сидим и мертвяков перебираем. Как на поминках.
Смешок пошел — но невеселый.
— Мы все о крови да о родословии, — сказал он ровно. — А я, дозвольте, о чести спрошу, — вновь поднялся Туренин.
«Неймется ему, и чего он такой голосистый? Где я ему ноги-то оттоптал?» — промелькнуло в голове.
— Вчера при всех на паперти Успенского князь Андрей Владимирович велел взять боярина Богдана Яковлевича Бельского. Скрутили при народе, при кресте — и в железо.
Он дал палате осесть.
— А Бельский — боярин. Я вчера говорил об этом, и что? Как же так, бояре? Не слишком ли скор князь на расправу? Так и любого можно раз и все… — Он сел, и стало тихо.
Воротынский нахмурился, Афанасий Нагой оскалился, довольный. Я молчал.
И тогда поднялся Скопин-Шуйский.
— Бояре! Про честь послушал — и вот чего скажу. — Он повернулся к Туренину. — Ты нам про Богдана Яковлевича толкуешь — честь, мол, потоптали. А я вчера на паперти стоял и его слышал.
Набрал воздуху.
— Он орал: «Бей Старицких! Извести их всех, под корень!» Стоял и орал — при кресте, при патриархе, при всем народе!
— Не было такого! — вскинулся Афанасий Нагой.
— Было, — сказал Скопин. — Ты о чести говоришь, Дмитрий Васильевич. Хорошо. Тогда рассуди: у того, кто целый род под корень зовет вырезать, честь есть? — Он помолчал. — А у того, кто за такого встает?
— Уложение… — начал Туренин.
— А ведь и правда орал! Я сам слышал!
Палата загудела.
— Да и то сказать, — вдруг послышался голос с конца лавки, — а не тот ли это Богдан Яковлевич, что месяц назад в Думе на князя напраслину возвел? Отравителем при всех обозвал?
— Тот самый!
— А сам Аптекарским приказом ведал! Сам над зельями сидел!
— Огородником его князь поставил! Помню! Смеху было!
Хованский захохотал, откинувшись:
— Ай, молодец! Вот тебе, Дмитрий Васильевич, и вся честь Богдана Яковлевича! Огородная честь! На капустной грядке!
Палата грохнула, а Туренин не шевельнулся.
Гомон улегся нескоро. Воротынский постучал ладонью по столешнице, унимая:
— Бояре! Уложили — без брани. Дале рядим.
И тогда с духовной стороны поднялся троицкий игумен.
— Дозволь, князь Иван Михайлович. Я не о царях. Я о душе.
Огладил бороду.
— Вчерась на паперти женщину взяли. Марину Юрьевну. И я слышу, как ее нынче поносят — и на торгу, и здесь. Ведьма, мол. Воровка. Ляшское семя.