— Чего тебе? — поморщился Хованский.

— А того! Сказали — чужая кровь, земля не примет. А я вам вот что скажу: принимала!

Он обвел палату, довольный, что слушают.

— Забыли, что ль? При Иване Васильевиче, при покойном, кого на великое княжение сажали? Симеона! Симеона Бекбулатовича! Татарина! И ничего — сидел и грамоты подписывал, и все ему кланялись, и сам государь Иван Васильевич перед ним шапку ломал!

По палате прошел шум.

— И то верно…

— Было такое…

— Сажали…

— Так вот. — Засекин уперся кулаками в бока. — А чингизова кровь царская! Цари казанские, цари астраханские, цари сибирские… — Он запнулся и осторожно докончил: — И повыше многих.

Стало шумно.

— Да ты сдурел, Андрей Петрович!

— Басурманина⁈

— А чем плох? Крещеные ж есть!

— Симеона-то сажали!

Я смотрел на этот гвалт и молчал.

Умно. Не он придумал — умом бы не вышел. Но кто-то ему это в ухо вложил, и вложил ладно: тут тебе и прецедент, и родословие, и старика не заткнешь — он не изменник, он от чистого сердца, он помнит.

— Симеон-то где твой? — крикнул кто-то. — Ты его видел?

— А что Симеон?

— А то! Слеп он! Ослеп в опале, Годунов его сгубил! В чернецах сидит, инок Стефан, в Кириллове! Его туда силком стригли! Ты что ж, слепого монаха на стол волочить будешь⁈

Засекин смешался.

— Так я ж… я ж не про Симеона самого… я про то, что бывало…

— Касимовский есть, — негромко сказал кто-то. — Ураз-Мухаммед. Живой. И крещен.

И вот тут палата загудела всерьез.Это — имя. Живое имя живого человека, который сидит в Касимове.

— Дозвольте, — сказал Туренин.— Я против!

Тут поднялся Гермоген, а Иов медленно открыл глаза, и палата смолкла сама.

— Ты, — сказал он Засекину.

Старик заморгал.

— Ты сказал: кровь повыше многих. — Гермоген шагнул вперед. Посох стукнул о плиты. — А я тебя спрошу: какая кровь у Пресвятой Богородицы?

Тишина.

— Ты в Успенском нынче утром стоял? Крест целовал? — Еще шаг. — А над тобой в куполе кто? Спас Нерукотворный. А престол, о коем ты рядишь, — чей престол? Государев? — Гермоген возвысил голос, и голос этот пошел по палате, как гул колокола. — Божий это престол! Помазанника Божьего! И того, кто на нем сядет, я миром помазывать буду!

Он поднял руку. Тяжелую, темную, в узлах вен.

— И ты хочешь, чтоб мазали басурманина?

— Крещеного… — пискнул Засекин.

— Крещеного! — Гермоген обернулся к нему всем телом. — Вчера крещеного! Вчера отрекшегося! А отец его кому молился? А дед? Бога о победе просили — какого Бога⁈

Старик втянул голову в плечи.

— Хоть трижды его окрести, — сказал Гермоген тише, и от этой тишины стало страшнее, — хоть в купель с головой макай — а земля его не примет, и Бог его не примет, и не помажем его. Понял?