— Узника на стол не сажают, — согласился он ровно. — Пиши: Голицыных называли, отвели.

— Дозволь? — робко пискнули с лавки.

Жировой-Засекин привстал.

— А… а князь Дмитрий Тимофеевич? Трубецкой?

Трубецкой на своей лавке вздрогнул и выпрямился. Уши у него сразу порозовели.

Хованский фыркнул, как кобыла.

— Опять?

— А что «опять»? — тонко, ломко проговорил Трубецкой. — Род мой от Гедимина…

— Род твой от Гедимина, — покладисто согласился Хованский. — А сам-то ты откуда, Митя? Сколь тебе годков?

Трубецкой замолчал.

— Молод ты, Дмитрий Тимофеевич. — Воротынский сказал это без злобы, устало, оттого вышло обиднее. — Не в укор. Годы придут. Только нынче за тобой кто? Полки? Города? Сотня служилых, что тебя в лицо знают?

— Худородны Трубецкие в думном счете, — вставил Мосальский-Рубец, и брюхо его колыхнулось. — Не по крови — по чину. Отец твой в каком ряду сидел? То-то.

— Кто за таким пойдет? — Хованский развел руками, обращаясь ко всей палате, как ярмарочный зазывала. — Вот ты, Андрей Андреевич, пойдешь? — ткнул в Телятевского. — А ты, Василий? Он же с лавки встал — и то…

— Не встал я! Сижу! — огрызнулся Телятевский невпопад и, поняв, что сморозил, побагровел.

Трубецкой сел. Медленно и нос понурил. Мне его было почти жаль.

— Дале, — сказал Туренин.

И тут поднялся человек, которого я не знал.

— Дозвольте и мне, бояре. — Он откашлялся в кулак. — Есть князь Дмитрий Мамстрюкович. Черкасский. Воевода.

По палате прошел шорох.

— Роду немалого и ни в чем не замаран — ни в кровях, ни в изменах. Ни у Годунова в псах не бегал, ни у… — Он запнулся, глянул искоса в мою сторону и не договорил.

Стало тише.

Это была первая кандидатура за утро, над которой не засмеялись.

Хованский поджал губы. Лыков задумчиво огладил бороду. Даже Мосальский перестал колыхаться.

— Храбр, — сказал кто-то в задних рядах. — Что правда, то правда.

— И честен, — прибавил другой.

Молчание тянулось. И сломал его не крик — а тихий, почти виноватый голос с духовной стороны:

— Кровь-то у него какая?

И все осело.

— Крещеный, честный, храбрый — все так. А кровь чужая. Не Рюрикова. Не Калиты, — негромко сказал Воротынский. — Земля не примет. Хоть ты его золотом облей.

Седоусый постоял еще немного, будто хотел возразить, — и не нашел чем. Сел.

И вот от этого мне сделалось муторно. Он был лучше половины сидящих в этой палате — и потому не годился.

Ян поскрипел пером.

Тут с лавки встал грузный старик — Засекин-Пестрый, из тех, кого уже лет двадцать не звали ни в поход, ни в приказ.

— А вот я не согласен, — заявил он, тыча пальцем в спину севшему седоусому. — Про кровь-то. Не согласен, бояре!