— Скажу коротко. Долго не выстою.

Пауза. Передохнул.

— Я с государем Дмитрием Иоанновичем, царствие ему вечное, бок о бок шел. Я ему верность хранил, когда иные уже саблю чистили. И когда Шуйский с псами своими появился, я там кровь свою клал. Не уберег государя. До смертного дня жалеть стану.

Тяжело сглотнул. Сторож подал ему ковш — Басманов отпил, скривился, передал назад.

— А князь Андрей Владимирович — пришел. Когда я лежал на ковре в луже крови своей, дышать едва мог и думал — все, отходит душа, — он пришел. Не на царя — на меня тоже. Лекарей кликнул. Не дал помереть. И когда государь Дмитрий преставился, по нашему обычаю присягу принял у народа, не у бояр, а у народа. Москву от позора удержал. Ляхам укорот дал, что хозяевами себя возомнили!

Обвел взглядом палату. Глаза мутные, но цепкие.

— А теперь спросите Нагих — где они в ту ночь были? Где Михайла Федорович был, когда государь его, родич, как он любил приговаривать, кровью истекал? А князь Андрей за нас заступился. И вора Илейку, что государево имя крал, он пошел и разбил. Не Нагие пошли. Не кто-то другой. А он!

Михаил Нагой пытался открыть рот — Басманов даже не глянул, продолжил, словно его и не было в палате:

— Покуда голову на плечах ношу, я при всех: при владыке Иове, при Думе, при тетке княжьей и при Господе — кладу свою службу под князя Андрея Владимировича.

Выпрямил спину. На повязке проступила тонкая красная нитка — рана открылась, но Басманов этого, кажется, не заметил. Хотя и пошатнулся.

Сторож не дал ему упасть. И он медленно, тяжело дыша, опустился на лавку.

Михаил Нагой раскрыл рот — и закрыл. На него никто не смотрел. Все глядели на Басманова.

Воротынский тяжело перекрестился. Из глубины бороды пробасил:

— Слово ратного человека.

И тут произошло то, чего не ждал никто. Чего и я не ждал после Басманова.

Поднялся Михаил Васильевич Скопин-Шуйский.

Высокий, в кости тонкий. Борода светлая, едва пробивающаяся.

Поднялся медленно, без поспешности.

И палата снова подобралась.

— Бояре. Слыхал я давеча шепот. Меня кликали. Мол, Шуйский, кровь Рюрика, не дядьям своим чета, — он коротко поклонился, — спасибо за доброе слово.

Он сглотнул.

— Так вот, слово мое. При вас. При владыках. При Господе. И вослед за Петром Федоровичем.

Он перекрестился.

— Не достоин. И достойным себя не вижу.

Палата беззвучно выдохнула. Лыков сжал губы. Михаил Нагой прикрыл глаза.

— А вижу истинным государем одного — князя Андрея Владимировича Старицкого. И не словом одним вижу, а делом.

Скопин повел шрамом на руке — едва заметно, и я понял этот жест.