— Кто Кремль от ляхов и изменников отбил, когда других в палатах не было? Он. И в ратном деле себя показал. Кто меня, племянника изменников рода Шуйских, не казнил, а в Думу пустил, веру дал? Он же.

Пауза.

— Что еще высматривать, бояре? Чужой крови ждать? Свою брать?

И поклонился в пояс. Низко, как кланяются государю.

— Кладу под князя Андрея Владимировича свое имя. Дядьям своим за грехи их я не ответчик. А князю Андрею — ответчик до последнего вздоха.

Распрямился и прошел к своей лавке. Сел.

Тишина в Грановитой стояла такая, что я слышал, как у Бучинского чернила капают с пера обратно в чернильницу.

Михаил Нагой покраснел.

Воротынский медленно повернул голову к Скопину. Покрутил бородой. И пророкотал глухо, с уважением, какого я от старого воеводы давно не слыхал:

— От Шуйских такого не ожидал. Честь и звала тебе, Михаил Васильевич.

Никто из бояр не произнес ни слова. Только Туренин, что бил по уложению, медленно перевел взгляд с Басманова на Скопина и обратно — и потупился, уставившись на свои ладони.

Гермоген смотрел на Скопина долго, оценивающе. Потом перевел глаза на Басманова — тот сидел с закрытыми глазами, грудь тяжело поднималась.

В углу тетка Мария — не Скопину, мне — едва заметно кивнула. Один раз.

Тяжело поднялся Воротынский.

— Бояре. — Голос был усталый, как у мужика после пахоты. — Языки мы сорвали. Толку с того нет.

Обвел взглядом палату. Никто не возразил.

— Никто никого не убедил. Сказку нынче писать невозможно. Ибо нет того, под чем рукоприкладствовать. Расходимся до утра, а там и продолжим.

Иов поднял голову и медленно встал, опираясь на двух иподиаконов. Поднял руку, перекрестил палату широким, неровным жестом.

— Благословение Господне на вас, чад моих… Идите с миром. И рядите по совести…

Голос его на последнем слове сорвался в шепот.

Бояре поднимались. Слышался скрип лавок, кашель, шорох кафтанов. Кто-то выронил посох — деревянный стук покатился по половицам. Кто-то застонал, расправляя затекшую спину. Нагой демонстративно прошел мимо Хованского, не глянув. Тот посмотрел ему вслед с легкой улыбкой.

Иван Никитич Большой Одоевский поднялся последним со своей лавки.

Басманову помогал идти сторож, я подошел, тронул его за плечо.

— Петр Федорович. Спасибо.

Басманов посмотрел на меня устало.

— Государь, князь, не благодарит. Государю служат.

Бучинский с пергаментами уже подходил, нес кипу листов в руках, чернильница примостилась под мышкой. Поднял грамоту ко мне, дал поглядеть.

Длинная колонка. Имена, обвинения, угрозы, выкрики, ругань. Списки разрядных счетов. Сноска про Гонсевского. Пометка про игумена. Пометка про Басманова. Пометка про Скопина.