Ни одного решения.

— Сохрани, — сказал я ему негромко. — Каждый лист. Не теряй ни одного.

Бучинский кивнул и пошел за писарский столик собирать чернила.

В дверях, у самой притолоки, меня нагнал Гермоген. Подрясник пыльный по подолу, посох ореховый. Глаза темные, спокойные.

Поклонился — коротко, как иерарх князю. Ровно как велит чин.

— Княже, — тихо проговорил он. — Слово твое последним обещано. А мне чего скажешь?

Я посмотрел ему в глаза. От митрополита пахло дорогой: пылью, конским потом, ладаном из походной кадильницы.

— Поговорим, владыка. Но не нынче, — ответил я так же тихо. — Завтра, на рассвете, у меня в палатах. С глазу на глаз.

Гермоген кивнул. Один раз.

На улице дед провожал каждого глазами. Сабли с лавки возвращались хозяевам — каждому в руки, никто не путал.

Дождавшись, пока все разойдутся, я махнул рукой ближникам, чтобы собирались, а сам отправился в покои.

Служка молча принял мой кафтан — рубаха под мышками промокла до темных пятен, я ее тоже стянул, переоделся в чистую.

Сел в резное кресло. Откинулся. Лопатки ныли — целый день держал спину прямой.

Служка поднес ковш. Я пил не отрываясь, пока тот не опустел. Сунул его обратно.

— Еще.

Принесли еще. Я отпил половину.

А там и родичи появились. Дед Прохор уселся напротив на лавку. Шапку положил на колени. Дядя Поздей пристроился рядом. Олег плюхнулся с другого края, и лавка под ним вздрогнула.

Матвей Волынский встал у двери, прислонился к косяку. Скрестил руки на груди. Все молча уставились на меня.

Олег первым не выдержал и хмыкнул в усы.

— Андрей как тебя не разорвали — даже удивительно. Я думал, сейчас племяш дрогнет, плюнет и пойдет рубить.

Никто не засмеялся.

Олег осекся. Дернул плечом и уставился в пол.

Дед Прохор поскреб бороду. Заговорил хмуро:

— Грызня была. Кучи две, а то и три, и каждая в свою сторону тянет. Воротынский с Лыковым еще спокойнее всех, эти за тебя пойдут. Туренин — этот, племяш, опасен. Он по букве бьет, не по сердцу. Такие и в Думе мнутся, молча кивают, когда Туренин говорит. Нагие — те зубами в горло вцепились, не отпустят. Понимают, что им конец за дела их.

Дед помолчал. Тяжело вздохнул.

— А Басманов хорошо сказал. И Скопин — это, племяш, твоя удача вдвойне. Я думал, ну сидит молодой, ну молчит, и слава Богу. А он вон как — встал, и при всех. В пояс. Сильно.

— Сильно, — подтвердил Поздей. — От Шуйского такого не ждали. Прям с души у меня камень свалился. А Петр Федорович — слова не подобрать. Кровь по повязке шла — а он стоял.

— Так и должно, — сказал я тихо. — Пусть тянут. Каждый в свою сторону.