— Ну, — отставил я ковш. — Сказывайте разом, чего высидели. Василий, ты первым.
Бутурлин отодвинул миску.
— Разброд, княже, — начал он. — Единого слова нет. Стольники да дворяне московские, что помоложе, за тебя. Вспоминали, как ляхов да немцев прижал. А кое-кто другого орал. Обиды старые вспомнились. Ну и пошло-поехало.
— Хм, — не удержался Волынский.
— А старшие, родовитые, что при Годунове в чести хаживали, те помалкивают. И молчание их мне, княже, поперек горла. Один, седой весь, из ближних стольников, отвел меня в сторонку. Огляделся, не слышит ли кто. И тихонько: «Скажи князю. Нам бы наперед знать — головы-то при новом государе на плечах усидят? Али опять по утрам считать станем, кого за ночь недостало?»
Отставив миску, я отер пальцы о рушник.
— Дальше, — сказал я.
Елисей от печи подал голос — коротко, будто нехотя роняя слова:
— Василий верно сказал. Многие за тебя, родич ты Дмитрия и других царей. Но и других орут. Спорят и ругаются. Каждый мнит, что его выбор верный.
Я лишь кивал.
Кузьма отставил ковш, заговорил не спеша:
— По выборным от городов скажу, княже. Тоже не сговорились. Да оно и мудрено. Что ни земля — свой обычай, что ни город — своя обида застарелая. Все помнят, все считают: кто кого при каком государе обошел, чью землю оттягали, чей торг перебили. Дай им волю — до второго пришествия рядиться будут. А как рядиться устанут — за грудки берутся.
— Это еще полбеды, — не утерпел Савка, подавшись через стол. — Про псковских расскажи. Как они с новгородскими сцепились. Вот где потеха вышла!
Сухорук покосился на него, но перечить не стал.
— Было дело. Эти завсегда. Стали псковские новгородцев задирать. Слово худое сыскали: вы-де Шуйскому в ножки кланялись, а он царя Дмитрия погубил. Шуйского подстилки, вот вы кто. Как теперь на природного князя рот разеваете, коли под изменником ходили?
— А новгородцы?
— Не стерпели, — хмыкнул Куьма. — Ихний детина плечистый встал, да и говорит: «Мы православному обычаю верны. А вот вы завтра, поди, свеям поклонитесь, вам оно не впервой. Вам ли рот разевать?»
— И пошло! — Савка хлопнул ладонью по столу, глаза горели. — Кулаки в ход. Двоим бороды повыдирали клочьями, одному новгородцу нос своротили набок — так и торчит теперь, сердешный, на сторону. Стрельцы насилу растащили и по шеям надавали, покуда развели. Пятерых, самых ярых, в холодную свели — пущай, говорят, там побратаются.
Олег фыркнул в усы.
— И чем же это нам хорошо, Кузьма? Свои своих мутузят, а мне радоваться?
Минин поднял на меня зеленые глаза.
— А тем и хорошо, княже, что теперь новгородцы за тебя костьми лягут. Их при всем ряду изменниками ославили — им нынче доказывать надобно, что не Шуйскому служат, а земле да природному князю. Да и псковичи ведь тоже за тебя орать, поди, станут. Ляхов укоротил. А там и свеев можешь. Само вышло, без нашего пригляду.