Иов снова уронил голову на посох. Старец откровенно дремал — или делал вид, что дремал. Гермоген сел обратно, спрятал руки в рукава подрясника.

Тишина продержалась недолго. Потом ее взломал Туренин.

Дмитрий Васильевич, князь из старого рода, поднялся медленно, поправил пояс. Без шитья, без пышности — серый кафтан, седые виски, аккуратная борода.

— Раз иноземцев отвергаем, — заговорил он ровно, не повышая голоса, — пора своих рядить. Кого положим перед Господом?

Выдержал паузу.

— Род Рюриковичей в палате есть. И старший по летам — князь Иван Михайлович Воротынский. Муж в годах, опытен, в ратном деле служил, на воеводстве был, чести своей не уронил.

Туренин чуть склонил голову в сторону Воротынского.

Тот — медленно повернулся. Из глубины бороды глухо прогудел:

— Стар, болен. Недостоин.

Возражать никто не стал. Туренин сел.

Лыков-Оболенский потер ладонью загривок, прокашлялся. Глянул на Скопина-Шуйского — тот сидел у дальней лавки, не поднимая глаз.

— А я выкликаю князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского.

Скопин вздрогнул. Поднял голову.

— Кровь Рюрика, — продолжал Лыков, глядя в палату, а не на самого Скопина. — Муж ратный. В бою кровью искуплен. Дядьям своим за грехи не ответчик — тех Господь рассудил. А молодость — это не порок, государь Иван Васильевич, помнится, шестнадцати лет на царство сел.

Скопин не встал. Только кивнул коротко — мол, услышал. И опустил голову.

Я перехватил его глаза на одно мгновение.

В этот момент Телятевский Андрей Андреевич, молодой, горячий, востроносый, выдохнул шумно и развернулся к Мосальскому-Рубцу через всю палату:

— А я вот что скажу. Мосальские в разряде ниже Телятевских стояли! При Иване Васильевиче ниже стояли! И при Федоре — ниже!

Мосальский-Рубец медленно повернул свою брюхатую тушу. Лицо было красное, как у рака на пиру.

— Брешешь, Андрей Андреевич. Моя разрядная при мне. Мосальские с Гедимином на одной лавке начинались, когда Телятевские у плуга стояли.

— У плуга⁈ — Телятевский подскочил. — Да ты, Васька, в Путивле Годунова продал! Печать государеву вынес, как баба ушат помоев! С такими ли руками к разряду лезть⁈

— Я… — взвыл Телятевский, не понимая, на кого огрызнуться.

— Молчать! — рявкнул Мосальский, и его толстый палец ткнул в Телятевского. — Печать-то я не себе нес, я ее покойному государю Дмитрию вручал! За то меня сам государь дворецким посадил! А тебя, Андрюша, я что-то на Соборной площади при покойном не приметил — где ты со своей разрядной отсиживался?

— Я-а-а⁈ — Телятевский задохнулся.

— Я-а-а! — передразнил Мосальский. — За печкой!