— Ляхи в Успенском соборе вашем, при покойном Дмитрии Иоанновиче, ботфортами топтали алтарь! Иконы кололи! Престол Господень квасом поливали при гульбе своей! И вы — снова о том же⁈
Он обвел палату взглядом, ряд за рядом.
— Анафема тому, кто еретика на стол московский кликнет! Я, митрополит казанский, перед всей Думой и Освященным собором эти слова кладу!
Палата ахнула. Один из архимандритов в дальнем ряду подавился вздохом и закашлялся. Игумен Троицкий медленно поднял голову, и в глазах у него мелькнуло что-то непривычное — то ли облегчение, то ли страх.
Михаил Нагой набычился, шея у него побагровела.
— Полегче, владыка! — рявкнул он, перекрывая шорох. — Дмитрий покойный с католичкой венчан был, и иерархи молчали! — Он мотнул головой в сторону патриарха. — Все молчали!
Гермоген посмотрел на него — и не отрезал, а почти прошептал, но шепот этот в палате услышали все:
— Молчали — и каемся. Я молчать боле не буду.
Иов поднял голову с посоха. Кашлянул в кулак. Сухой, слабый, но отчетливый звук.
— Митрополит казанский истину рек.
В курии священнослужителей пошла волна — иерархи кивали, крестились, кто-то одобрительно мычал.
Из боярской половины тяжело пророкотал Воротынский, глядя в пол, как будто говорил себе:
— Своего надобно. Природного. Без иноземцев.
Палата выдохнула. Будто все вместе разом сбросили со спин по мешку.
Хованский повернулся к Афанасию Нагому и не удержался:
— А ты Ивашка, вчера у покоев царицыных вертелся? Сказывали мне, утешать поляночку ходил, слезки ее утирал. Может, и Гонсевскому весточку передал, пока ему сапоги в Кракове менять велели? А?
Афанасий подскочил, как ужаленный.
— Что⁈ Я⁈ Вранье! Клевета бесстыжая!
— Вранье, врет-то кто? — Хованский разводил руками с притворным удивлением. — Сказывали — я и передаю. А правда али нет — то нам с тобой Бог рассудит. Так али не было, Ивашка? У покоев-то стоял?
— Стоял, дык царица она! Помазана! Я ей по крови родня дальняя!
— Эвона, родня. — Хованский фыркнул в бороду. — То-то и оно, родня.
Афанасий рванулся вперед, его удержали за плечо. Михаил Нагой шагнул на середину, отделил брата от Хованского.
— Бояре, не дозволяйте! При патриархе! В палате государевой! Хованский, за словеса спрос будет!
— Отвечу, отвечу. — Хованский откинулся, погладил брюхо. — Завтра. А нынче — слышали, нет? Ивашка у Маринкиных покоев стоял.
Воротынский тяжело крякнул, не вставая:
— Бояре. Уложили мы без оружия и без брани. Хованский, замолкни. Иван, сядь.
Иван плюхнулся обратно, лицо красное. Хованский, фыркая, уставился в потолок.
Бучинский за столиком скрипел пером, не поднимая головы. Только локоть слегка двигался.