Но письмо от матери Никиты я всё равно прочитал ещё раз. И даже перевернул, проверяя, не появился ли там какой-нибудь постскриптум. Конечно, нет. Сухие строчки, скрывающие материнскую любовь. Ни слова о том, почему была вынуждена уехать с насиженного места. Устроилась — и всё тут. Подробности — телепатическим сигналом.
Ответ сложился быстро. Я будто переписывал его, не задумываясь, из пособия «Письма сына родителям. Издание третье, дополненное и исправленное». Был рад получить весточку. Жаль, что передаточное звено отнеслось к своим обязанностям так наплевательски. У меня всё хорошо, лучше не бывает. Здоровье не подводит. Работаю, зарплата пристойная, начальник мне благоволит, а вышестоящий — так и вовсе почти любит. Соседей нет, новые штаны куплю вскорости. Не голодаю, семейных планов не строю. Если нужны деньги — сообщи, переведу сколько надо. Обнимаю, люблю.
Письмо даже перечитывать не стал, согнул листик пополам, потом сбоку ещё немного, чтобы тетрадная страница влезла по ширине. Написал адрес на конверте, заклеил. Сунул в портфель и постарался забыть. Утром брошу в почтовый ящик по дороге на работу.
Чтобы не размышлять о том, прочтёт ли мать что-нибудь между строк, ухватился за глупость. Я решил посчитать, сколько это — рубль за слово. Пришлось даже в столбик умножать. Нижний предел скорости речи лектора — примерно сто двадцать слов в минуту. За два академических часа — почти одиннадцать тысяч. Округлим до десяти за счёт показа таблиц и вводной части. Вопрос: есть сейчас в Советском Союзе специалисты, которым платят десять тысяч за лекцию? Вряд ли даже академику Павлову при жизни могли предложить такую ставку. Детская мечта так и останется несбывшейся. Но звучит красиво. О таком вспоминают, когда застолье переходит в стадию мемуаров и баек.
* * *
Доцент Кабаков наконец-то появился. Всё ему что-то мешало — то болел, то по основной работе был занят. Но вот — узрели кардиолога, да ещё и специалиста по ЭКГ.
Утром, когда мы с Неговским подходили к лаборатории, нас догнал мужчина с внешностью сумасшедшего учёного: крючковатый нос, залысины на лбу, взъерошенная пышная шевелюра и горящий взгляд.
— Здравствуйте. Кто из вас Неговский?
— Я, — отозвался Володя. — А вы?
— Кабаков, Исаак Борисович, — протянул он руку. — Что тут у вас за опыты такие, что без меня не обойтись?
— Давайте покажем. Вот, Никита Давыдов, наверное, лучше других сможет это сделать.
Гость только сейчас решил обратить на меня внимание. Протянул руку, ещё раз представился, будто я его не слышал несколькими секундами раньше.