Смотрит на меня, на Паньшина, и вдруг горячо восклицает:

— Вы же могли разбиться! И я подумал, а если бы у вас было какое-нибудь средство спасения? Вот такое, к примеру. Посмотрите рисунок, набросал от руки…

И достаёт из командирской сумки серый блокнот. Открывает его на нужной странице, протягивает Паньшину, но смотрит при этом на меня. А я уже сообразил, кто именно заглянул к нам на огонёк. Изобретатель первого в мире парашюта! Неужели я настолько умудрился потоптаться на бабочках, что успел изменить ход истории и ускорил события своим аварийным приземлением?

— Позвольте, — Александр Карлович видит мою явную заинтересованность и ловким движением руки выхватывает блокнот.

Рассматривает рисунок, хмыкает, пожимает плечами:

— Ничего не понимаю. Это что такое?

И возвращает блокнот поручику!

— Дайте-ка глянуть, — опережаю офицера, уже открывшего рот в попытке что-то пояснить Паньшину относительно своего рисунка.

Александр Карлович снова забирает блокнот, подносит ко мне поближе. Смотрю на рисунок и вижу схематичное изображение парашюта.

— И как вы его назвали?

…После этого знаменательного во всех смыслах визита посетители повалили валом. Покоя мне не было. И, главное, врачи всех пропускали без зазрения совести! А как же режим, сонный час, часы посещения больных? Всё мимо.

В основном шли офицеры и журналисты. Первые всё порывались пожать руку и выразить восхищение моей смелостью, вторым понятно, что нужно было.

Терпение моё длилось недолго. И закончилось оно после того, как какой-то предприимчивый писака притащил в палату своего собрата, фоторепортёра. И тот прямо на входе полыхнул мне в глаза вспышкой, задымив вонючим дымом палату. Пробовали дышать продуктами горения магниевой смеси? И не пробуйте, гадость неимоверная. А у меня же ещё и окна не открываются! Вся эта взвесь рассеивалась очень долго. Терпел, но не вытерпел, закашлялся. Бок разболелся, швы потревожил. Они у меня хоть и быстро заживают, но всё равно дело неприятное. Ох, как я рявкнул!

— Все вон!

Не сдержался, каюсь. Довели. Некрасиво получилось, согласен, но почему-то не вину ощущаю за свою несдержанность, а довольство. И даже настроение наладилось. Одно плохо, репортёрам на мой рык с высокой колокольни плевать! Никуда они не вымелись, так в палате и остались. Фотограф, правда, дальше не пошёл, на месте остался стоять. На пороге. А журналюга, раб пера и пишущей машинки, если она сейчас, конечно, существует, с вопросами насел. Правда, издалека, близко не подходил. Чуял профессионал, что приближаться сейчас ко мне чревато неприятностями.