Она прошлась вдоль стола.
— Продать его я не успею. На это нужно много времени и покупатель, а у меня нет ни того, ни другого.
Лилиана остановилась.
— Через две улицы отсюда живёт вдова, — произнесла она. — Ей под шестьдесят, и она тридцать зим служила у моей матери, пока мать была жива. Отец рассчитал её, когда стало нечем платить.
— Хороший вариант, если она все еще в городе, — кивнул я.
— Она открыла лавку, торгует тканями. Я узнала об этом в первый день, когда мы приехали, и не пошла к ней, потому что мне было… не знаю. Неловко? — последнюю часть фразы она произнесла с неясным вопросом в голосе.
Она подошла к комоду, открыла ящик и достала связку ключей.
— Я отдам ей дом. Пусть живёт, пусть сдаёт комнаты, пусть делает что хочет, — Лилиана взвесила ключи на ладони. — С условием, что она не продаёт его и что я могу вернуться.
— Думаешь, она согласится? — уточнил я.
— Она согласится, — Лилиана положила ключи на стол. — А если не согласится, я не буду настаивать. И это будет справедливо, потому что мой отец рассчитал её всего за две седмицы до начала зимы.
В отсутствие Шу вещи Лилиане пришлось собирать самой. Я же облачился в побитый и местами изрядно покоцанный доспех, закрепил на поясе клинки и, в общем-то был готов. Камзол её отца я сложил сам и, с молчаливого согласия Лилианы, положил к вещам.
Лазарь принёс три книги и два свёртка бумаг.
— Я выбрал только самое необходимое, — сообщил он. — Остальное бесполезно и останется здесь. Хотя я и буду сожалеть об этом до конца своих дней.
Цепь я завернул в тряпицу и пристроил в свой мешок. Через ткань она со мной не говорила, но даже если бы и стала, я бы ее проигнорировал.
Шу вернулась через час, вошла через заднюю дверь и первым делом выпила полкувшина воды. Капли потекли по ее подбородку и скатились за воротник ее рубахи и жилета, в которые она радостно переоделась из платья.
— Наши дела плохи, — сказала она.
— Говори.
— Ворота закрывают на рассвете, — выговорила она, отдышавшись. — Все четверо, по всем сторонам Талвега. После этого открывают только по выездным бумагам, и бумаги выдают в палате. А палата открывается только утром.
— То есть выехать утром нельзя.
— Да, утром не выйдет, — вытерла подбородок Шу. — Ночью может выйти, но на воротах уже поменяли дозорных. Патрулей вдвое больше, чем вчера. На перекрёстках суетятся гвардейцы.
Берт зашел со двора и махнул рукой, показывая, что все готово.
— Что ещё? — спросил я, видя, как Шу еще мнется.
— У дома, где жила делегация Шторрена, сейчас оцепление, — сказала Шу. — Никого не пускают ближе чем на тридцать шагов. Я подошла с другой улицы и посмотрела через крыши.