Я стоял в галерее замка Талвега, в чужом камзоле, под чужим именем, и у меня оставалось несколько мгновений на то, чтобы перестать быть наёмником по имени Рилл.
Это оказалось проще, чем я думал. Два года назад я входил в залы побольше этого. Я кланялся людям, чьи имена ничего для меня не значили, стоял за спиной Гедеона, пока он сиял лживой улыбкой на лице, и научился многому. Меня учили этикету в Королевстве, и учили хорошо, и тело помнило всё: как ставить ноги, куда девать руки и как держать это вечно нейтральное выражение лица, которое успело мне осточертеть уже за первый прием.
Я выпрямил спину, опустил плечи и выровнял дыхание. Наёмник Рилл отступил куда-то внутрь и притих. Вместо него остался человек, которому было совершенно естественно стоять в этой галерее.
Распорядитель кивнул, и створки сами начали медленно приоткрываться, стоило нам подойти ближе. Он ударил набалдашником в каменный пол. Звук вышел резкий, и зал за дверями начал стихать.
— Леди Лилиана Блэквуд, — объявил распорядитель громогласным голосом, которого я не ожидал от сухого старика. — Глава дома Блэквуд, госпожа Косинца!
Он выдержал небольшую паузу, а вокруг его глаз собрались едва заметные морщинки.
— И ее кавалер… Кассель, глава дома Алард!
Глава 8
Зал оказался гораздо просторнее, чем было видно из галереи.
Он уходил вглубь шагов на семьдесят, с потолком в три человеческих роста и с тяжёлыми балками, между которыми висели железные обручи со свечами. Вдоль стен стояли длинные столы, накрытые скатертями, и слуги двигались между ними непрерывным ручейком.
По правой стороне возвышался помост со столом хозяйки. По левой находились музыканты. Середина зала оставалась пустой, и это пустое пространство, как и полагалось на пышных приемах во всем Королевстве и за его пределами, предполагалось только для одной цели: место для танцев.
Едва нам стоило войти после громогласного объявления распорядителя, как бесчисленные взгляды устремились к дверям. Смотрели не на меня. Смотрели на Лилиану, и я чувствовал наблюдение всей кожей: под сотню пар глаз, каждая из которых сегодня в полдень видела произошедшую на площади казнь.
Никто не отвернулся и не поспешил сказать дочери, потерявшей отца, и сестре, потерявшей брата, хоть несколько слов. Это было бы милосердием, а милосердия здесь не водилось. Лилиана шла неспешно, глядя перед собой с холодным безразличием, и держала мою руку так легко, что со стороны казалось, будто она просто опирается на неё по привычке. Румянец на её щеках все еще держался.
Мы дошли до середины зала и остановились на небольшом отдалении перед местом для барона. На помосте, за высоким столом, сидела Беатрис Красс. Или, вернее, Иеремия. Красное платье она сменила на темно-алое. Волосы убрала в высокую причёску. По правую руку от неё стоял пустой стул — место, которое занимал бы ее отец, барон Теодор Красс. Будь он жив.