Площадь была утоптанная, холодная и серая. Ветер гнал по ней мелкий сор. Мальчишку вывели двое солдат. Доспех с него сняли, и он шёл в рубахе и штанах, босой, со связанными за спиной руками.
Мать его стояла у края площади. Её держали под руки две женщины, и она смотрела на сына с бледным лицом.
Лилиана вышла вперёд.
— Я знаю, что многие из вас не понимают, зачем вас сюда позвали, — сказала она. — Поэтому я объясню, и объясню при всех, чтобы потом не было разговоров по углам.
Люди подтянулись ближе.
— Четыре дня назад в Талвеге дом Красс объявил войну баронству Шторрен. Война идёт на юге, и она до нас пока не дошла. На севере у нас хаку, и они до нас дошли дважды.
Она обвела площадь глазами.
— С этого дня Косинец живёт по законам военного времени. Я получила на это право и несу за него ответственность.
Она помолчала.
— Этот человек состоял в гарнизоне. Пять или шесть раз он передавал чужим сведения о том, где стоят наши дозоры и когда они меняются. Он получал за это по два и по три медяка и признал это сам, в моём доме, при четырёх свидетелях.
По площади пошёл шум.
— Я не знаю, кому он передавал информацию, — продолжила Лилиана. — И выяснить это не удалось. Я не могу сказать вам, что мы в безопасности.
Она подняла руку, и шум стих.
— В военное время за предательство есть одно наказание.
Она выпрямилась.
— Решение приняла я, Лилиана из дома Блэквуд, владетельница Косинца и Хранительница Севера.
Она отступила. Я вышел вперёд. В этот раз я взял с собой «Шахтера», потому что синее лезвие было чуть тяжелее и резало лучше. А удар нужен был резкий.
Мальчишку поставили на колени. Он не стал ничего говорить и не стал просить. Он стиснул зубы, нашёл глазами мать у края площади и смотрел на неё несколько долгих мгновений. Потом перевёл взгляд на меня. И опустил голову.
Я встал слева и занес клинок.
— Я не хотел, чтоб кого-то убили, — произнёс он тихо, уже в землю. — Правда не хотел.
Я ударил. Голова покатилась по земле и остановилась в нескольких шагах. Никто на площади не издал ни звука.
Мать паренька осела на землю. На лицах присутствующих было мало эмоций. Похоже, север давно приучил их к жестокости. Никто не сказал ни слова и никто не показал ни обиды, ни одобрения. Они поняли, за что, они согласились, что по-другому нельзя, и всё равно ушли с площади другими людьми, чем пришли.
Бенджи стоял у стены кузни. Он простоял там всё время и не отвернулся, когда я заносил меч. Когда последние люди разошлись, он подошёл и остановился рядом.
— Капитан.
— Что?
Он хотел что-то сказать. Я видел, как он собирается, как у него не выходит, и как он пробует второй раз. Потом просто покачал головой и пошёл прочь. Я убрал клинок и, получив кивок Лилианы, занялся единственным делом, которое точно успокаивало нервы — тренировкой. А вскоре ко мне подтянулись и другие солдаты.