Я стиснул зубы. В груди что‑то неприятно кольнуло — не боль, а предчувствие, от которого хотелось вскочить и бежать, только вот бежать было некуда.

— Господин, — Катя подняла глаза от меча. — Что дальше? Мы сидим и ждём, пока Ворон залечит щёку и вернётся с армией экзекуторов? Или мы идём в Кремль и сжигаем этот город дотла, чтобы он нам не достался?

— Мы не будем сжигать город, — я поставил кружку. — Мы будем сжигать систему.

Тишина в моей голове, который последние полчаса мрачно молчал, вдруг оживился:

«Саня, ты же понимаешь, что это звучит как самоубийственный бред? Ты хочешь пойти против глобальной структуры, которая жуёт миры, с тремя ранеными эльфами, экс‑дворецким, фанатичкой и девочкой‑пастырем, которая ещё вчера не могла ровно постричь ногти, не порезавшись?»

— А у тебя есть идеи получше? — мысленно огрызнулся я.

«Сдаться. Стать их любимой домашней аномалией. Получить ошейник из золота и жрать стейк из мобов каждый день, пока они доят Новгород».

— Не вариант. Я аллергик на ошейники.

Я обвёл свою команду взглядом. Они были вымотаны. Изранены. Раздавлены. Но в их глазах не было поражения. Была только злость. Холодная, расчётливая, русская злость, которая копится веками и однажды превращается в революцию.

— Собираемся, — сказал я. — Мы идём в Кремль. На Совет.

* * *

Новгородский Кремль, или, как его называли местные, «Детинец», пережил много на своём веку. Немцев, шведов, поляков, большевиков, девяностые и даже нашествие поп‑музыки в нулевые. Но сегодняшний день должен был войти в его историю как самый идиотский.

Зал Совета, обычно пропахший старым деревом, пылью и бюрократическим потом, сегодня был набит под завязку. Дворяне, представители ОГО, бизнесмены, охотники и просто кучка зевак, которые смогли пропихнуться мимо оцепления.

Я стоял у трибуны и смотрел на эти лица.

Вяземский, жирный потный боров, занимавший пост главы Торгового Синдиката, нервно вытирал лоб платком, размер которого напоминал скатерть. Он понимал, что его финансовая империя, построенная на откатах от моб‑энергии, сейчас трещит по швам. Его пальцы подрагивали, а взгляд метался по залу, будто искал лазейку, которой не было.

Представитель ОГО, полковник с высоким именем Синицын, хмуро смотрел на меня так, словно прикидывал, в какую камеру меня посадить. В его глазах читалась внутренняя борьба: присяга против здравого смысла.

Игнатий, мой старый знакомый и бывшая Сова, сидел в первом ряду. Он выглядел на сто лет старше, чем вчера. Его руки, сложенные на трости, мелко дрожали. Он знал, что я сейчас сделаю, и боялся этого до одури. Но в его взгляде была и другая эмоция — облегчение. Будто он годами нёс тяжёлый груз и наконец‑то дождался того, кто посмеет бросить его на пол.