— Быстро, мальчики, — сказала она и ловким движением сняла с вешалки два парадных мундира. — Сейчас подгоним по вас форму. Ничего страшного, что у вас руки в мозолях — это даже к лицу.

Она помогла им натянуть парадные гимнастёрки 40-х годов, подтянула воротники, закрепила погоны — и стала подбирать награды.

— Вот здесь у вас будет планка, — объясняла костюмерша, — держите осторожно, чтобы не помять. А орден — чуть ниже, ближе к карману. Так смотрится достоверно.

Глеб пытался не вглядываться слишком пристально — руки будто слипались от нервного трепета, когда иголки и булавки касались его одежды. Валера, напротив, ловил каждую деталь: как блестит металл, как подгибается ленточка, как на лацкане оставался едва видимый отпечаток старой шпильки. Когда костюмерша приколола первый орден на его грудь, мир вокруг как будто отодвинулся — тяжесть металла и щекочущая прохлада булавки пронзили плечи. Ему не сразу пришло в голову, что это почти та самая победная форма, которую видели в старых фотографиях у дедов; тут всё стало осязаемо близко и странно личным.

Из гримёрной к ним пришёл молодой парикмахер с расчёской и баночкой воды. Он пригладил их волосы, выбрил виски и слегка ножницами подровнял их. Дополнительно им припудрили лица, нанесли немного какого-то крема— “чтобы не было видно усталости”, — им налили по чашке крепкого чая в двухслойных стаканах, пока подгоняли воротнички и погоны.

Когда всё было готово, костюмерша провела их в соседний павильон, где уже была собрана сцена — клуб, украшенный гирляндами, транспарантами “С праздником Победы!” и букетами красных гвоздик. На одной из стен большая картина, где были нарисованы народы всего советского союза: рабочие, военные, пионеры, колхозники— по всей видимости она должна была олицетворять единство народов СССР. Столы накрыли ситцем, бутылки с водкой стояли в ряд, рядом — тарелки с солёными огурцами и тарелочки с холодцом. На заднике висел большой плакат с датой и лозунгами, а в углу сидел духовой оркестр, перебирая инструментами перед выступлением. Пространство было плотно заполнено статистами: женщины в тёмных платьях с брошками, пожилые и молодые ветераны с серьёзными лицами, — и среди них теперь стояли Валера с Глебом, ещё ощущавшие под ладонями деревянный брус рабочего дня.

Ассистент режиссёра, та самая девушка, подошла и тихо объяснила им последовательность действий: где встать, когда аплодировать, куда смотреть. Она показывала на бумажке блок-план сцены и слегка подталкивала, когда надо было “смотреть немного влево” — чтобы попадать в рамку камеры. Уверенность её голоса успокаивала: “Не двигайтесь резко, держите эмоцию спокойной гордости, это юбилей, а не пляска”.