— Вот это да, — Валера понизил голос. — Ты понимаешь, где мы сейчас стоим?

— Понимаю, — ответил Глеб, и даже у него в груди что-то кольнуло. — Это ведь история. Та самая.

Следующая сцена должна была имитировать кабинет Жеглова. По сути это была огромная декорация — комната с облезлыми обоями, старый письменный стол, покрытый зелёным сукном, настольная лампа, чернильные приборы с пером, пара старинных деревянных стульев, тикающие на стене часы, полукруглое окно с остатками клееных, когда-то крест-накрест газетными полосками на стёклах, на подоконнике электрическая плитка с высоким латунным чайником, на стене чёрный телефон, плакат “Товарищ, береги оружие!”, по другую сторону стоял похожий стол, где по сценарию сидел Володя Шарапов.

Внутри пахло жаркими лампами, кофем из термоса и краской по дереву.

Вокруг сновали люди: оператор с тяжёлой кинокамерой “Конвас”, звукооператор с катушкой магнитной ленты, ассистент, держащий хлопушку.

И вдруг — тишина. Все обернулись к двери. ВошёлОН-- Высоцкий.

Теперь Глеб с Валерой сумели его хорошо разглядеть при свете софитов. Он был невысокий, уже переодетый в костюм капитана Жеглова, с чуть припухшими от бессонницы глазами и хрипловатым голосом, в котором звучало и напряжение, и внутренняя пружина.

Он шёл, как человек, которому уже давно нечего доказывать — только жить, пока горит огонь внутри.

К нему подошёл Говорухин.

— Володя, через пять минут начинаем. Сейчас Серёжа Юрский у гримёров, они ему создают на лице образ сидельца в камере.

— Я готов, — ответил тот, коротко кивнув. — Я закурю пока?

— Да, можешь даже не тушить её потом, с ней ты будешь вполне органично смотреться в кадре.

Высоцкий стоял в стороне, курил, глядя куда-то в декорации, как будто видел сквозь фанеру настоящие московские улицы.

Глеб шепнул Валере:

— Смотри на него… будто электричество вокруг.

— Да, — ответил тот, — таких, как он больше не будет.

В дверях появился Конкин — молодой, подтянутый, в уже обычной повседневной форме лейтенанта Шарапова. Он улыбался, проверяя на себе кобуру и портупею.

— Володя, — обратился он к Высоцкому, — а как ты думаешь, Жеглов бы реально мог так поступил с Кирпичом? Я имею ввиду подбросить ему ворованный кошелёк.

Высоцкий усмехнулся, не оборачиваясь ответил:

— Не знаю… Это ведь не про закон, это про совесть. У кого она как настроена.

Учитывая, что сцены со статистами в клубе уже отсняли, Глеб и Валера могли спокойно уходить восвояси. Но их словно приколотили гвоздями к полу, они видели сейчас перед собой живых легенд советского кино, некоторых уже не было в живых, а сейчас они словно ожившие призраки ходили, говорили текст, улыбались…