— А я разве этого не хочу? Я тоже серьёзно настроен, но понимаешь, как я не стараюсь гнать от себя эти мысли, но меня постоянно грызёт совесть, что я получается изменяю Нинке и более того, получается предал её и детей своих.

— Ну вот, опять двадцать пять. Ты ж сам намедни меня убеждал, что нам пора забыть о прошлом и начать жить настоящим. Говорил, что назад дороги нет и нам надо приспосабливаться к новым реалиям.

— А я этого и не отрицаю. Я просто говорю, что меня грызёт совесть…но это не значит, что мы не должны жить по обстоятельствам. Как раз наоборот. Так что я пожалуй тоже не стану затягивать и женюсь на Дашке, как только немного с финансами подымемся. Я всё таки надеюсь, что хотя бы пара наших сценариев какие мы предлагаем, должны выстрелить и мы с этого поимеем хороший куш.

Прошло ещё два месяца.

Москва стояла в лёгком мареве — утренние туманы ползли вдоль Мосфильмовской улицы, а над павильонами висел стойкий запах краски, фанеры и чего-то ещё неуловимого. Глеб с Валерой уже освоились в студийном быту.

Их вновь перебросили в помощь к декораторам какие монтировали декорации сразу в нескольких павильонах, готовились к финальным дням съёмок сериала “Место встречи изменить нельзя”. Говорухин ходил по площадке сосредоточенный, с папкой в руках, а Высоцкий — в своём знаменитом кожаном плаще нараспашку с неизменной сигаретой — репетировал диалоги. Его голос, хриплый и уверенный, раздавался даже сквозь стены.

В тот день Глеба с Валерой с утра встретил старший реквизитор и произнёс:

— Ну, братцы, — считайте вам повезло. Вас отправляют на помощь в отдел декораций, там Высоцкий с Владимиром Конкиным будут в последних сценах сниматься. Только не лезьте под руки и не таращьтесь на него, как на икону. Он хоть и человек простой, но не любит суеты.

В тот день Глеб впервые понял, что значит настоящее кино.

В огромном павильоне стояла “подъездная” декорация: облупленные стены, тусклая лампочка, лестничные перила. Осветители суетились, кто-то ругался — “шум от проводов идёт!”. И вдруг тишина.

Высоцкий вышел, в кожаном плаще, усталый, но живой. На площадке сразу повисла какая-то особая плотность — будто воздух стал гуще.

— Сцена короткая, — говорил он оператору. — Тут важна не фраза, а пауза между словами. Чтобы в этой паузе всё читалось. Всё, что человек не сказал — но чувствует.

Глеб припомнил, что на съёмках фильма, тот иногда сам мог делать замечания и говорить, как лучше снять ту или иную сцену.

Тут он заметил Глеба, стоявшего у декораций с молотком в руках:

— Эй, парень! Ты, да, ты. Доску получше пробей здесь, а то нога провалится.