— До свидания, Миша!

А Глеб, стоя, держал Жанну за руку и думал, что вот, наверное, так и проходит счастье — не громко, не резко, а просто тихо поднимается в небо, машет лапой и исчезает. У него самого стоял комок в горле и увлажнились глаза глядя на то как большой и добрый медвежонок улетает в ночное небо Москвы словно унося с собой последнее грандиозное событие великой страны. Мощные прожекторы ещё долго подсвечивали в небе удаляющийся силуэт, а люди продолжали смотреть вверх и махать ему руками. После, был грандиозный салют и церемония закрытия Олимпиады была завершена.

— Всё, — сказал Валера, глядя вслед. — Кончилась сказка.

— Да, — ответил Глеб. — Теперь снова жизнь.

И жизнь действительно пошла своим чередом.

Сразу после Олимпиады город словно выдохнул — убрали транспаранты, с фасадов сняли эмблемы, из витрин исчезли редкие импортные товары, и Москва опять стала привычной: очереди в магазинах, серые дворы, разговоры на кухнях. Только у Глеба с Валерой всё это не вызывало ни тоски, ни раздражения. У них начинался новый этап — куда важнее всех праздников.

К концу 1980-го они уже были не “новички” — в сценарном отделе и к ним относились, как к равным. При обсуждении новых сценариев их теперь слушали внимательно и прислушивались к их мнению.

Правда, далеко не всё шло гладко: Госкино нередко требовало “уточнений”, “согласований” и “сокращений”. Некоторые сцены вычёркивали полностью — то слишком дерзко, то “с моральной точки зрения спорно”.

Но их тексты всё равно брали. Потому что они были живые.

Глеб умел находить точные интонации — разговорные, настоящие, без официоза. Валера добавлял от себя юмора, лёгкости, узнаваемости. Вместе они писали по вечерам в своих квартирах на Коштоянца — Глеб стучал по клавишам “Ятрань-2”, а из соседней квартиры доносился звук другой машинки, где Валера бил по клавиатуре “Москва-80”. Иногда они выходили на общий балкон, перекуривали, обсуждали сцены.

— Слушай, — говорил Глеб, — а если героя показать не как положительного, а… как живого? Чтобы он ошибался.

— Не пройдёт, — отвечал Валера. — Но напиши, вдруг кто-нибудь осмелится снять.

Режиссёры действительно начали интересоваться ихними работами. Некоторые — даже приезжали к ним домой, обсуждали замыслы, спорили, меняли реплики. А когда один фильм снятый по их сценарию взял диплом на Всесоюзном фестивале в Киеве, им официально выдали премию и прибавили по двадцать рублей к окладу.

Жизнь с жёнами текла по-разному, но весело.

Жанна с утра уходила на студию, где работала теперь в плановом отделе, и возвращалась домой с папками под мышкой, пахнущими типографской краской. Глеб встречал её на кухне с готовым ужином — у него даже появилась привычка экспериментировать: варил кофе в турке, жарил картошку с грибами, купленными на рынке у старушек. Вечерами они вместе слушали радио — “Маяк” или “Юность”, иногда ловили на коротких волнах “Голос Америки” — больше из любопытства, чем из идеологии.