Главарь слегка наклонил голову, и я напрягся, пытаясь разглядеть хоть какое-то выражение под его капюшоном, но тщетно, тьма тьмущая.
— Ты знаешь, почему мы зовём себя Шутами? — наконец спросил он после мучительно долгой, просто невыносимой паузы. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась какая-то затаённая угроза.
Я отрицательно покачал головой. Он хмыкнул, и этот звук мне совсем не понравился.
— А что тебе приходит на ум, когда ты слышишь слово «Шут»? Только честно.
— Ну… клоун, — пожал я плечами. — Придурок, если по-простому. Весельчак на побегушках.
— Именно, — кивнул он. Колокольчики снова тихо звякнули. — Шут считается профессией низкой, недостойной, работой для тех, кто не годится для чего-то большего. Кривляться и паясничать, рассказывать байки и анекдоты, и всё это в надежде заработать на кусок хлеба. Большинство людей находит это жалким, они считают шута идиотом, пустым местом, — он сделал паузу, обводя меня невидимым взглядом. — Но как обстоит дело с шутами при дворах, где живут люди власти, отдающие великие приказы, влияющие на судьбы мира, кто посвящён в их тайны? Кто может говорить свободно, не опасаясь за свою голову? Кто может высмеять великого короля, обладающего властью казнить любого одним щелчком пальцев?
Глава 5
— Шут, — тихо сказал я, начиная понимать, к чему он клонит.
— Вот именно, — подтвердил главарь. — Мы зовём себя Серебряными Шутами, потому что шут мудрый, хитрый и способный. Мы берём то, что хотим, не потому что мы жестоки, а потому что остальной мир нас недооценивает. Они считают нас идиотами, а мы не трудимся их переубеждать. Они расслабляются, допускают ошибки, мы этим пользуемся. Обездоленные, слабые, голодные видят в нас друзей, защитников, а мы, в свою очередь, получаем доступ туда, куда другим путь заказан. В самые кулуары власти и богатства.
— Ну прямо Робин Гуды местного разлива! — не удержался я от саркастического замечания. Понятно, что он не знал кто такой Робин Гуд, но я часто использовал известные только мне и другим Избранникам эпитеты. Сомневаюсь, что Шуты уловили иронию в моих словах, а если и уловили, то предпочли проигнорировать. Видимо, чувство юмора они также скрывали, как и свои лица.
— Твоё предложение отклонено, — отрезал главарь. — Потому что у нас больше власти, чем у тебя. Мы возьмём всё, что пожелаем, и ты не сможешь нам помешать.
Жёсткие слова, сказанные без тени злобы или жестокости, хлестнули меня наотмашь, будто он просто констатировал очевидный факт, как дважды два — четыре. Я терпеливо ждал, всё ещё надеясь, что в конце нашнго небольшого обмена «любезностями» последует какое-то встречное предложение. Ну не могли же они просто так меня сюда вытащить, чтобы только понтануться своей крутизной⁈