— Лекс, поднять щиты! Деус вулт! — не сдавался капеллан. Его красно-чёрная боевая ряса с крестом на спине маячила в первых рядах, где стрелки сдерживали натиск врага, хотя защищать нам уже было почти нечего.

Оглянувшись, я понял, что от крепости, которую мы обороняли, остались лишь несколько внутренних стен, полуобвалившаяся башня и колонна, за которой навсегда замер центурион Освальдо.

— Поднять щиты! Удар! — заорал капеллан и сам рухнул на одно колено, прикрываясь куском закалённой стали. Волна жара опалила его усы, скручивая некогда пышные волосы в вонючий пепел.

— Дети дьявола, антихриста Сулеймана, чтобы вы горели в аду! — взревел капеллан и, высунувшись из-за щита, выстрелил навскидку. Спрятаться обратно за щит-павезу он не успел. Метко пущенная огненная стрела поджарила его мгновенно.

— Опцион, что делаем? — дёрнул меня за плечо товарищ. — Надо отступать!

— Священный легион не отступает! — само собой вырвалось из горла. — Держать оборону! Укрыться и держать!

Высунувшись, я показал пример остальным, положив пневматику на скол кирпича, и прицельно выстрелил в мельтешащих янычар. Доспехи мобильных, но не слишком защищнных всадников на таком расстоянии пробивались почти в любое место, а точность передовых итальянских ружей от маэстро Да Винчи превосходила таковую у врага в полтора-два раза.

Пуля вошла янычару в подмышку, и всадник сложился буквально на скаку, не вылетев из седла только благодаря стременам и поясу. Его товарищи тут же ударили беглым огнём в ответ, но расстояние для пистолей оказалось слишком большим, и никто не попал даже близко. Увы, им это было и не нужно. Главное — обозначить цель для дервиша.

— Сейчас ударит! Ищите! — приказал я, и легионеры тут же прильнули к своим позициям. Секунда. Другая. И на моё укрытие обрушился настоящий огненный шквал. Упав на землю, я сунул руки под себя и спрятал лицо. Начал отползать, стараясь не высовываться из-за укрытия, но это не сильно помогало.

Из горла рвался крик, но воздуха не хватало даже для стона. Кирпичи трескались от жара, деревянные перекрытия начали дымиться. Шлем раскалился так, что обжигал голову, и хотелось сорвать его, но я отчётливо понимал — это будет последнее, что я сделаю.

Секунды тянулись бесконечно медленно. Боль стала нестерпимой. Но я всё ещё был жив! Убедившись в этом, я вскинул обожжённое лицо.

От стены осталось всего несколько кусков, перекрытия, удерживающие остатки второго этажа, пылали и чадили. Даже пропитанные от пожара брёвна не выдержали такого напора. Вскочив, я подхватил под руку стонущего товарища и рванул к задней стене — нашему последнему укрытию.