И, нажав на спуск, я нашпиговал тень перед как минимум восемью пулями. Попал ли?

Сдавленный рык прокатился по заправке, как треск сухой ветки. Он зарычал сквозь зубы. Одно его оружие выпало из разжавшихся пальцев, звякнув о бетон.

А я пятился назад, не желая больше сближаться.

— Смотри на козырьке! — прошептал Тиммейт, видимо, наблюдая с коптера, но тут сверху что-то затрещало, а на тот самый козырёк рухнули пластиковые обломки дрона.

— Дрон сбили, подключаюсь к камерам заправки, ожидай! — продолжил он.

А я уже вздёргивал ствол вверх, снова отступая, пытаясь выйти из дыма, в котором Хаято ориентировался в разы лучше меня.

И не сказал бы мне Тиммейт, я бы не обратил внимание, как бесшумная тень разбегается по козырьку над заправками и, словно скользя по воздуху, летит ко мне. И я зажал спуск, целясь по этой тени, и попал, во что-то тяжёлое, что мягко рухнуло на бетон в дым.

Я смотрел в эту дымку и думал: попал я или нет, насколько ранен якудза и не ловушка ли это. Но налетевший вечерний ветер решил забрать у меня искусственное марево, и я увидел его.

Он сидел у колонки, оставляя на ржавом металле тёмный, влажный и кровавый след. Глаза его были открыты, но уже смотрящие куда-то сквозь меня. А губы шевелились едва заметно, как у человека, который читает молитву самому себе.

— … не… красиво… — выдохнул он по-английски.

— Согласен, — ответил я, тяжело дыша.

Его тело вздрогнуло, словно он попытался встать, чисто на каком-то упрямстве, на той самурайской гордости, которая не давала ему сдаться даже в состоянии решета.

— Хаято. Боюсь, это конец, — произнёс я.

Он посмотрел снизу вверх. В его глазах был не страх, а усталость. И, кажется, облегчение, как у человека, который бежал слишком долго и наконец-то смог остановиться.

— Скажи… — прохрипел он, и в голосе прорезалось что-то человеческое, — … кто… заказал… этот турнир?

Я помолчал. Секунду. Другую. Тут снова было тихо.

— Тот, кто хотел посмотреть, как умирают самураи. Снова.

Он слабо улыбнулся окровавленными губами. В этой улыбке было что-то детское, возможно, смирение, возможно, принятие.

— Тогда… передай ему… что я… дошёл… до конца.

— Я передам ему, что ты выиграл этот турнир, — произнёс я. — Просто американцы убирают и победителей, и побеждённых в один ящик. Ещё один повод не играть в их игры.

И он затих, затих с улыбкой, сжимая вакидзаси в окровавленной левой руке.

Я постоял над ним ещё несколько секунд. Ветер шевелил край его толстовки, разгонял оставшийся дым, открывая чёрное вечереющее небо. И, пускай это не было в моей традиции, я сделал короткий поклон и, коснувшись пальцами рук его век, закрыл самураю глаза, не прекращая держать его на прицеле.