В один из вечеров мимо них, неся на голове корзину, проходила женщина. Она заметила удрученных путешественников и догадалась об их бедственном положении. Как записал Парк, «она спросила меня, обедал ли я». Услышав рассказ о наших злоключениях, «эта старая женщина с искренним добросердечием тут же сняла корзину с головы… [и] подала мне несколько горстей [арахиса] и ушла, прежде чем я успел ее поблагодарить». Парк был потрясен. Женщина не усомнилась ни в его истории, ни в его характере. Она просто «прислушалась к голосу своего сердца» и помогла незнакомцу без малейшего колебания. Парк рассудил, что ей, как и большинству людей, знаком голод. Опыт «ее собственных страданий пробудил в ней сочувствие к страданиям других». Парк никогда не забудет этот урок эмпатии, живое воплощение мощного аболиционистского лозунга о всеобщем человеческом братстве: «Разве я не человек и не брат?». Опыт Парка в Африке свелся к простому, но мощному посланию: «Какие бы различия ни существовали между негром и европейцем в форме носа и цвете кожи, они не идут ни в какое сравнение с подлинным состраданием и характерным чувством нашей общей природы».
Он даже перевернул с ног на голову избитый мотив каннибализма. Со времен книги о выдуманных приключениях Джона Мандевиля[40] и до эпохи Колумба и Магеллана европейские исследователи использовали слухи о каннибализме, чтобы провести черту между европейской «цивилизацией» и неевропейским «варварством». Навешивание ярлыков на индейцев, африканцев и полинезийцев – удобный способ отказать им в человечности и оправдывать их завоевание. Рассказ Парка наглядно показал, кто истинные варвары. Неутолимую жажду человеческой плоти испытывали как раз европейские работорговцы. «Они все были очень любознательны, но поначалу смотрели на меня с ужасом и неоднократно спрашивали, не являются ли мои соотечественники людоедами», – писал Парк о встрече с народом мандинка в Мали. Подобный взгляд заставлял европейцев переосмысливать свою собственную историю.
В 1853 году Дэвид Дорр стоял посреди перешептывающихся песчаных вихрей, погрузившись в свои мысли и не замечая ничего вокруг. Он не обращал внимания ни на жару, ни на ветер, ни на погонщиков верблюдов, перевозивших туристов из Каира в Гизу. Его взгляд устремился в точку на высоте примерно 470 футов[41] – туда, где неба касалась вершина пирамиды Хеопса. Этого момента он ждал всю жизнь. Прежде чем добраться до пирамид, он путешествовал три года и преодолел тысячи миль. Он пересекал океаны и поднимался на горы, пробирался через кишащие людьми города и преодолевал пустыни, чтобы своими глазами увидеть легендарные сооружения Джосера и Хафры, Рамсеса и Хеопса. Он писал, что «преисполнился благоговения» перед необъятностью пирамид, но еще больше восхищался тем, что они олицетворяли. Дорр считал, что пирамиды – это подтверждение его собственной человеческой сущности, запечатленное в камне. Он отправился в паломничество в поисках своих корней и своих предков, в поисках доказательств, что африканцы – люди, подобные ему, – занимали место в пантеоне «великих цивилизаций», что он и его народ равны тем людям, которые вели свои родословные от Греции и Рима, тем людям, которые заявляют право владеть ими. Когда он стоял в тени Великой пирамиды, доказательства казались ему неопровержимыми.