Поиски Дорра начались с обещания свободы. Он родился в Новом Орлеане в 1827 году, его отец был белым, а мать – рабыней. В 1851 году хозяин предложил освободить его с условием, что Дорр сопроводит его в качестве слуги в продолжительном путешествии по Европе и Святой земле. Дорр ухватился за эту возможность – чтобы вырваться из удушающих оков американского рабства и вернуться домой свободным человеком. Размышляя о путешествии в своих дневниках, Дорр признавался, что испытывал внутренний разлад. В Европе он познакомится с историей и культурой своих поработителей, но ведь это будут и его культура и наследие. Хорошо образованный и начитанный, он уже мог представить, каково это – пройти по местам Шекспира и Байрона, ступать по той же земле, по которой ходили Наполеон и Веллингтон, и увидеть пейзажи, воспетые Констеблем и Тернером. Он осознавал, что редко какому американскому рабу доводилось побывать на столь благословенной земле. Дорр горел желанием увидеть и ощутить все, что сможет предложить Европа. Однако в глубине души его тянуло к библейским землям, что лежали дальше на восток.

Отправившись из Нового Орлеана, Дорр с хозяином пересекли Атлантику и высадились в Англии. Здесь Дорр почувствовал, что впервые в жизни дышит воздухом свободы. Дело было не только в том, что к нему относились как к человеку, а не как к рабу, но и в трепете исследователя, заглянувшего в другой мир. Как выразился в 1855 году бежавший на север раб Уильям Уэллс Браун, «серые каменные пирсы и пристани, мрачный облик великолепных складов, монументальность всего вокруг заставляют думать, что это новый Свет, а не Старый».

Дорр нашел англичан в равной степени гостеприимными и отстраненными («даже отшельнику с его широким кругозором было бы сложно понять, о чем они думают»), но сильнее, чем вся эта промышленность и богатство, его поразило осознание того факта, что когда-то британцы находились на обочине цивилизации, а теперь оказались в ее центре. Он размышлял, что англичане «во времена вторжения Цезарей носили шкуры лесных зверей». Они были варварами. «Теперь же, – продолжал рассуждать он, – это самая цивилизованная и христианская держава на земле». Он счел это хорошим предзнаменованием: значит, несмотря на оковы, у его собственного народа еще есть надежда.

Во Франции Дорр бродил среди руин первого увиденного в своей жизни замка и с благоговением стоял в нефе Нотр-Дама – «этого почтенного древнего памятника истинности и романтики. Я приближался к нему как робкий ребенок, которого искушают блестящим шестипенсовиком. Как только мои ноги коснулись порога, с колокольни донесся звон, один из тех торжественных звуков, которые заставляли трепетать столько сердец на протяжении веков… и этот звон отозвался вибрацией, прошедшей от моего робкого сердца по всему телу. В этот момент преподобный отец протянул мне руку… и спокойно провел меня в эту огромную “усыпальницу королей”».