Когда глаза Дорра привыкли к полумраку, вокруг, казалось, материализовалась вся французская история: сияние витражей, отблеск бронзовых табличек, мраморные памятники и едва различимые следы простых людей – камни стерлись от шагов целых поколений паломников и прихожан. Окружавшее его «величие усопших» настолько ошеломляло, что Дорр непроизвольно склонил голову «со смиренным сердцем», словно не в силах взглянуть в лицо такому великолепию. В этот миг он понял, что стоит на могильной плите какого-то короля; отпрянув, он тут же обнаружил, что оказался на могильной плите королевы. Он не смог удержаться от смеха: вот он, раб в глазах американцев, попирает ногами королевских особ.

Покинув волшебный Париж, Дорр направился на юг и восток через Лион и Экс в байроновскую Женеву, затем через Альпы в Германию, после чего через Брюссель, Гент и Ватерлоо вернулся в Париж, где провел зиму 1851–1852 годов. Во время карнавала – яркого праздника, предшествующего Великому посту, – он оказался в Риме, где вместе с десятитысячной толпой стоял под огромными сводами собора Святого Петра, надеясь хоть мельком увидеть папу Пия IX. Неаполитанский залив оказался прелестным, как он и ожидал, а вот сам город Дорр счел неопрятным, а его жителей – нервными и угрюмыми. Он подумал, что, возможно, жизнь в тени Везувия среди застывших развалин Помпей и Геркуланума приучила их ожидать худшего в любой момент.

Направившись на восток, «где жили мудрые люди», Дорр столкнулся с миром, в котором, казалось, оживала Библия. На скалистом побережье Анатолии единственная уцелевшая стена древней церкви в Смирне «вторила голосу святого Иоанна», читавшего на этом самом месте послания, которые Дорр слушал каждое воскресенье. Это слияние знакомого и экзотического усилилось, когда его корабль проплыл через пролив Босфор и бросил якорь в Константинополе. Крик капитана заставил взбудораженного Дорра подбежать к перилам палубы. Его глазам предстало «огромное количество шпилей, башен и минаретов; ни один город на земле не мог выглядеть приятнее для глаз. Это было поистине самое дивное зрелище, которое я когда-либо видел». Но самым удивительным и приятным чудом Константинополя стал чернокожий мужчина в турецких одеждах. К восторгу Дорра, этот человек, шествовавший по городу в окружении восхищенной толпы, с белой женщиной под руку, смотревший в глаза самому султану и пожимавший ему руку, оказался вольноотпущенником из Теннесси. Его звали Фрэнк Пэриш, и он излучал уверенность и властность. Он знал себе цену. Он ни перед кем не кланялся. Это восхищало чернокожего американца Дэвида Дорра.