Но Эллисон Уильямс быстро поняла, что жизнь мигранта – это не только широко раскрытые от удивления глаза и сбывшиеся мечты. Как и другие исследователи, приезжие оценивали окружающую обстановку критическим взглядом, сопоставляли реалии новой среды с рассказами о чужих странах, которые вдохновили их на отъезд. Увиденное шокировало не только отличиями от родных мест (этого как раз следовало ожидать), но и тем, что новый дом часто не соответствовал образу, который складывался в представлении мигрантов. Когда в 1968 году Эллисон приехала в Лондон и заняла должность медсестры-практикантки в больнице Уиттингтон, ее охватило разочарование. «Я была в шоке, когда оказалась в Лондоне, – признавалась она позже. – Он был таким унылым и темным. Тогда я не знала, что именно так выглядят британские города со всеми этими домами, прилепленными друг к другу. Это угнетало… и трудно поддавалось осмыслению». Многие новоприбывшие, глядя на тесные ряды почерневших от копоти домов, трубы которых извергали темные облака едкого угольного дыма, принимали их за фабрики. Как могли в них жить британцы, самая богатая нация? Эллисон ожидала увидеть блеск Букингемского дворца, а не мрачный и грязный послевоенный Лондон. Она «проплакала около трех месяцев, потому что вокруг было темно и серо», и начала думать: «это не та метрополия – что случилось с этой страной?»

В слезах девушка заказала дорогой международный звонок домой и сказала матери, что хочет вернуться в Тринидад. Мать напомнила, что она поехала в Англию не затем, «чтобы ей там понравилось», а ради лучшей жизни. Ей следовало продержаться до окончания обучения. Со временем точка зрения Эллисон начала меняться. Она по-прежнему считала Англию «темной», «депрессивной» и «унылой», но, изучая страну, она начала понимать ее, осознавать, «почему она выглядит так, как выглядит». И по мере того, как менялись взгляды Эллисон, у нее стали появляться друзья среди иммигрантов. Вместе они изучали свою новую среду. «Мы ходили исследовать метро, – вспоминала Эллисон. – Мы не умели читать указатели и прочее, поэтому просто садились в поезд… вот так мы начали». Они посетили Кенсингтон, универмаг Harrods и музей восковых фигур мадам Тюссо. Вскоре Эллисон почувствовала, словно «стала знаковой фигурой в Лондоне» для людей, прибывающих из Вест-Индии, проводником и ориентиром для каждой новой волны иммигрантов с родины.

То же самое можно сказать и о тысячах китайских исследователей, которые отправлялись в Калифорнию, Австралию и Южную Африку, а также о мигрантах всех эпох. Те, кто прокладывал путь из России в Нью-Йорк или из Тринидада в Лондон, – такие же пионеры и исследователи, как и те, кто покорял горы Калифорнии или внутренние районы Австралии. В самом деле, недавние научные работы показали, что иммигрантам зачастую присущи черты, свойственные исследователям и первопроходцам: они, как правило, более самостоятельны и независимы в суждениях, более целеустремленные и мобильные, нежели люди, не покидающие родные края. Работа Анны Софии Бек Кнудсен, посвященная скандинавским иммигрантам, показала, что те, кто отправился в Америку в XIX веке, чаще обладали различными маркерами индивидуализма. Возможно, многие из них узнавали себя в рассказах исследователей.