Мы карабкаемся по небольшому серпантину на косогоре. На очередном перекрестке выхожу и стою, жду убыхов. Достаю новые пластиковые карты и собираю из них веер.

Вскоре до меня доносится грохот выстрелов и неразличимый ор. Филин занялся машиной сопровождения.

По плану гвардия должна напасть только на телохранителей. Джип Заура не останется на перестрелке, а попытается вырваться вперед — прямо ко мне. Его, конечно, никто не станет задерживать.

Резкий визг покрышек вырывает меня из раздумий. Синяя дымка вечерних сумерек выплевывает «немца». Слегка покоцанного — пара фар разбита, правого зеркала нет. Это люди Филина припугнули Заура, чтобы он газанул изо всех сил. И сработало — скоростной режим послан к черту, хотя на серпантине такие гонки опасны.

Джип несется прямо на меня. Я резко швыряю весь веер. Карты вонзают в резину покрышек и взрываются, разнося ее в клочья. Машину сносит в сторону. Передние колеса соскальзывают с дорожного полотна на глинистую почву, и джип, уткнувшись бампером в кусты, замирает.

Я специально выбрал для засады участок, где нет риска, что Заур улетит в пропасть. Мне надо его не убивать, а сделать кое-что пострашнее. Намного страшнее.

Распахиваются двери, наружу с проклятиями выпрыгивают убыхи с пистолетами. Сам Заур ногами выпинывает Аду, что сидела у окна. Девушка падает на землю и стонет, когда горец наступает на нее, пока сам вылезает.

От этой сцены меня переполняет ярость. Тресни Навь! Ну, гость иноземный! Сейчас я займусь твоим воспитанием, раз отец на тебя булаву положил!

Трое абахзцев пытаются изрешетить меня из своих пистолетиков. Но прежде три карты вонзаются им в глазницы и взрывают каждому по полчерепушки. Изуродованные тела падают мешками в траву. Заур тоже вынимает ствол — Стечкин с золотыми вставками в виде завитков с вкраплениями орлов. Но поздно — я уже оказываюсь рядом. Удар под дых, и убых падает оземь, громко застонав.

— По женщинам ходить у себя дома будешь, басурман гребаный! — я впечатываю ему подошву в челюсть, и осколки зубов брызгают на траву. — Русских красавиц тебе больше не видать!

— Тебе хана…сука…тебе, — полным крови ртом шепелявит убых. — Ты…знаешь…кто млять я!

Он протягивает руку, пытаясь схватить оброненный ствол. Я наступаю ему на пальцы, беспощадно ломая их. Заур издает пронзительный крик. У меня аж закладывает уши. Настолько высокие ноты я слышал только от византийских евнухов, когда брал штурмом Константинополь.

— Дай угадаю, — хмыкаю. — Визжишь как баба, срешь где ходишь…Ты кастрированный кабан?

— Я…Мой отец…

— Замолкни, свинья! — новый удар берцем в лицо, и Заур наконец вырубается. Сразу надо было так. Слишком добрый я царь, ох слишком.