— Однако, — догадался я, — есть что-то такое, чем я от них всех отличаюсь?

Баал — я увидел это краем глаза — посмотрел на Пакмана торжествующе. Поспорили они, что ли?

— Именно, — согласился Иватани Торуевич, — как раз этот вопрос мы и будем сейчас обсуждать.

Мы поднялись по лестнице и добрались до знакомой двери.

— Иван Иванович ожидает, — сухо сообщила почти копытная секретарша. — Час уже, как начал ожидать, и так до сих пор.

Обиделась она на меня, что ли? Или не на меня? Или она все время такая? Впрочем, интерес мой был чисто умозрителен: по работе мы почти не сталкивались — теперь будем еще реже, как женщина она меня не то, чтобы не интересовала, но есть же Таня!

Господин «так сказать» встречал нас во всем великолепии: галстук съехал набок, пиджак был застегнут на одну пуговицу (причем — не на ту!), свежести сорочки мог позавидовать иной работник скотного двора.

Еще в кабинете витал spiritus vini: несло то ли от самого директора, то ли от открытой бутылки пойла, стоявшей на начальственном столе.

Прозрачная бутыль, красная этикетка… Я присмотрелся и понял, какие руки приложились к разливу и упаковке. Белые, так сказать, длани.

— Зд… Равствуйте! — да, и голос тоже звучал не очень уверенно. — Рд… всвидть!

Вот тут мне стало совсем непонятно.

Директора себя так не ведут, Земля там или Твердь. Законы человеческого общежития всегда одинаковы: в верхи общества прорываются, во-первых, умные, во-вторых, ответственные, в-третьих, беспринципные.

Даже двух качеств из этих трех уже бы хватило для того, чтобы пьянствовать, как минимум, не на рабочем месте.

Кроме того, убраться до такого состояния всего за час? Я был иного мнения о номенклатуре, хоть земной, хоть местной.

— Иванов, извольте объясниться, — Баал-младший не был криомантом, но голосом его сейчас можно было морозить что угодно — от воды до жидкого металла. — Отчего вы в таком непотребном состоянии?

— А ты кто такой? — пьяно выпучил зенки господин Так Сказать. — На каком, собстно, основании?

— Да вы совсем укушались, вашбродие, — старорежимно (вернее, вполне в тему — с учетом иного мира) сообщил Иватани Торуевич. — Или протрезвить?

— Нинада, — ответил Иванов. — Мне тпрь ничо нинада. Буду пагибать маладым!

Все будто замерло: так иногда бывает. Вроде и идет время, и события следуют своим чередом, течет по венам кровь и бьются сердца, но нет.

Вот стоял господин Баал. Взгляд его, обращенный на пьяного в дрова директора института, был исполнен брезгливого сострадания: сразу и «как ты дошел до жизни такой» и «нельзя же так».

Вот Иватани Торуевич Пакман. Сейчас он смотрел на меня, и потому на лице его я читал сомнение — мол, «или правда протрезвить?». Решения он ждал, отчего-то, от меня.