— Что ж. Раз нам по пути, поедете с нами. Так-то я очень рада. Моей Вере будет веселее, а то она грустит и грустит, не знаю, что делать. Ради нее я готова почти на все.

Утром в день отъезда Анна ушла с виллы, как уходила всегда, — к обедне и за покупками. Саквояж ей вынес через садовую калитку мальчишка садовника за две лиры, и по его лицу было ясно, что за две лиры он вынес бы и рояль. Она сказала, что вернется к вечеру. В кабинете осталась записка: «Не ищите меня и не тревожьтесь. Я жива, здорова и делаю то, что должна. Анна». Она долго думала, прибавить ли «простите», и не прибавила.

Поезд тронулся в полдень. Город поплыл назад — черепица, колокольни, холмы в оливах, — и Анна смотрела в окно, ожидая в себе страха или раскаяния. Не было ни того ни другого. Было чувство, знакомое по выздоровлению: как в первый день, когда ей разрешили встать, и пол качался, и ноги не держали, а идти все равно хотелось.

До Вены доехали спокойно. Вера болтала, Мария Павловна дремала над каким-то длинным нравоучительным романом, кондуктора были почтительны, и на австрийской границе чиновник, полистав русские паспорта, вернул их с поклоном. Три дамы едут домой, в Россию. Смотреть не на что.

Все испортила венская ночевка. За ужином в гостинице Мария Павловна, женщина обстоятельная, предложила дать в Петербург телеграмму: пусть княгиня знает, каким поездом их встречать. Анна отказалась — зачем тратиться, ее и так ждут. Мария Павловна настаивала: порядочные люди о приезде извещают. Анна сказала, что известит с границы. Мария Павловна спросила, на какой день княгиня ее ждет. Анна ответила не сразу, на полсекунды позже, чем следовало, и этой полсекунды оказалось достаточно.

Мария Павловна отослала Веру спать и повернулась к Анне.

— Теперь извольте правду. Всю. Граф знает, где вы?

Можно было выкручиваться дальше. Анна посмотрела на нее и поняла, что не станет: перед этой женщиной, которая везла ее через три границы, врать было уже нельзя.

— Нет. Я оставила ему записку. Он вернется из Парижа недели через полторы и прочтет.

— Так. — Мария Павловна сняла пенсне и стала протирать его платком, долго и тщательно. — Стало быть, я помогаю несовершеннолетней дочери бежать от родителей. Через половину Европы. Прекрасно. Чудесно. И что же вы намерены делать в Петербурге? Только не рассказывайте мне снова про комитет.

— Про комитет — правда. Я хочу работать в госпитале, для раненых. А потом учиться медицине. Отец не позволил бы никогда. Другого способа у меня не было.

— Способа. — Мария Павловна надела пенсне и посмотрела на нее так, что захотелось встать. — В мое время девицы бегали из дому к гусарам, а не к тифозным. Не знаю, лучше это или хуже.