Сама она писала отцу дважды. Коротко: жива, здорова, работаю в тыловом лазарете, вернусь, когда кончится война. Обратного адреса не ставила и отправляла письма через новых знакомых, чтобы штемпель не выдал города. Она не обольщалась: захоти отец всерьез, с его связями он нашел бы ее за месяц. Видимо, что-то в нем пересилило — гордость, обида или страх скандала. Он перестал требовать и стал ждать, когда дочь сломается сама. Он опять ошибался. Каково было мнение матери, Анна не думала. В этой семье она права слова не имела.

В санитарный поезд она попала довольно скоро. Сестра Крылова, ходившая с поездом от самой весны, слегла с воспалением легких. Поезд стоял под погрузкой, уходил через сутки, и главному врачу нужна была замена немедленно. Он пришел в лазарет сам, поговорил со старшим врачом, и Анна, менявшая повязку через две койки от них, слышала весь разговор от слова до слова.

— Дайте кого-нибудь. Хоть одну.

— Некого. Сами по горло.

— А эта? — Главный врач поезда смотрел на нее. — Батурина, кажется? Она у вас в перевязочной работала, я видел.

— Работала.

— Перевязывает как?

— Чисто. Не хуже иной дипломированной.

— На ногах держится? У меня рейсы по неделе, спать не придется.

— Эта держится. Она у меня такое прошла, ей ваш поезд санаторием покажется.

— Ну и в поезд ее. Оформим прикомандированной от вашего отряда.

Вот и все. Никто не спросил ни лет, ни согласия родителей, ни бумаг сверх тех, что были. Война к этому времени съела все лишние вопросы. Вечером Анна написала княгине, что переводится на санитарный поезд, что поезд ходит в тылу, а к фронту за ранеными ездят другие, — и, выводя эти строки, знала, что впервые пишет княгине неправду. Поезд ходил к фронту. За ранеными, куда же еще.

Про санаторий старший врач пошутил зря. Первый же рейс объяснил ей разницу между лазаретом и поездом. В лазарете больной лежит, а ты при нем. В поезде четыреста человек на нарах в промерзших теплушках, печки-времянки, от которых жар под потолком и лед по углам, вагоны мотает на стыках, и на все это — врач, два фельдшера и три сестры. Перевязки на ходу, при фонаре, на весу; кормежка на станциях, где кипяток надо брать с боем; и через каждые несколько вагонов кто-нибудь, кого к концу рейса сдадут не в госпиталь, а в другое место. Анна научилась спать по два часа сидя, есть стоя и перевязывать в качающемся вагоне, прижимаясь бедром к нарам, чтобы не швырнуло на больного.

И она поняла, что нашла свое место. Не придумала себе, как в Италии, глядя из окна виллы, а нашла на деле. Здесь от нее зависело, будет человеку легче или хуже, и зависело каждый час. Однажды на перегоне она полночи просидела возле ефрейтора с простреленной грудью, меняя ему компрессы и считая дыхание, потому что больше ничего сделать было нельзя, а бросить его считать дыхание в одиночку было нельзя тоже. Под утро ефрейтор задышал спокойнее и уснул. Она вышла в тамбур, постояла на морозе и снова позволила себе подумать о человеке, который когда-то ее спас и остался в Петербурге. Жив ли он, где он — она не знала. Спросить было не у кого.