Хоть Он ни разу не дал мне понять, что слышит меня, в том смысле, как это делают боги Двух Земель — физически, — однако только так на сердце становится спокойнее. Оно и в самом деле становится легче пёрышка Маат.

Так что даже и не знаю, как теперь быть. Грешить и каяться, чтобы потом опять согрешить? Грош цена такому раскаянию, если оно не завершает цепь греховного поведения. До сих пор только боги Двух Земель направляли меня явно и недвусмысленно. А ведь я, между прочим, в этом времени единственный не только христианин, но в каком-то смысле и авраамист тоже. Не могу быть незамеченным и менее приоритетным, пусть такая мысль и ведёт к гордыне.

Если бы Он дал мне знак, дал понять, что те божественные проявления, каким я стал свидетелем творятся по воле Его. Ведь ничто же не может происходить без его ведома. Только эта мысль и является спасительной соломинкой, за которую держусь я, утопающий.

Помолившись про себя мысленно, я перекрестился явно, что не укрылось от взгляда командующего. Но он не задавал вопросов. Понимал, что я про себя обращаюсь к богу, пусть и не понимал, к какому.

— Надо высылать переговорщика, — сказал я, а командующий согласился.

Египтянам не чужда дипломатия. На стелах рассказывается не только о победах на поле боя, но и первый в мире письменный договор составленный между египтянами и хеттами тоже сохранился. Сделаем упор на слове «сохранился» — сотни бытовых договоров на папирусе тоже пережили время скорее всего благодаря их распространённости. А дипломатическая переписка, наверное, страдает при каждой смене династии. Даже картуши с базальта сбивают, что уж говорить о том, что легко горит.

В полевых условиях, когда ни одна из сторон не уверена в победе (а колдуны не уверены, это чувствуется), есть место для торга, угроз и уступок. Наша задача сейчас — выяснить причины неуверенности у численно превосходящего нас противника.

Никакого кодекса чести, общего для многих соседей, пока ещё не выработано. Нет общепринятых норм сообщить о том, что одна из сторон желает договариваться. Так что надо как-то попытаться убедить, что мы не пытаемся вывести их командира из строя, чтобы убить.

— Я бы убил, — сказал Анхесенамон абсолютно серьёзно.

В этой древности всё решается просто. Жизнь людей ничего не стоит. Не зря же воины смотрят на меня свысока из-за того, что я не убил никого в бою за крепость Кубан. А я, наоборот, доволен этим. И не только из-за того, что не нарушил заповеди, а ещё и потому, что такое вмешательство в прошлое может быть гораздо серьёзнее, чем всё моё прогрессорство. Убивая человека — убиваешь и всех его потомков. Одно дело когда это происходит естественно, то есть без вмешательства пришельца из другого времени, и совсем другое — когда целую ветвь потомков отсекают извне, как ножницами.