Утром нужного дня очень удачно опустились густые облака, и я, глянув на них с площадки, счел это добрым знаком.

Собрался как на охоту, тем более что отчасти это она и была. Броня, секира за спину, фляга, моток ремней из сыромятной кожи в подсумок. У дежурного я отметился в журнале, как обычно: выход за Стену в свободные часы, время такое-то. Тот черкнул привычно, не поднимая головы. Ходил я так через день, и запись эта не значила уже ничего.

Ехать пришлось непривычно долго, почти двадцать пять минут. Посты проплывали один за другим, дежурные вскидывали руки, узнавая, и я кивал в ответ. Меня тут знали все, и это было плохо для скрытности, но хорошо для будничности.

Пост Смалова вынырнул из серой снежной метели. Я спрыгнул на ходу, вагонетка ушла дальше пустой, и я пошел к навесу, под которым у пушки стояла одинокая фигура.

Смалов обернулся на шаги.

— О, господин Пламенев. Какими судьбами?

Он усмехался снова, но эта усмешка была широкая, приветливая, чуть нахальная — ровно такая, какой и ожидаешь от человека его репутации. Я искал в ней ту издевку из дверного проема, искал внимательно, но нет.

Ничего похожего в нем теперь не было. Передо мной стоял обычный расположенный ко мне человек, боевой офицер на скучной смене, обрадованный живой душе.

На один длинный вдох я усомнился во всем. В подмигивании, в чутье, в себе. Вот сейчас можно было поговорить о службе, о погоде, о картах, козырнуть и уехать, и никто никогда не узнал бы, что я приезжал сюда за другим. Простой, честный выход, и все дела.

Но я вспомнил, как Наташа сказала, чтобы доверял своей интуиции. Цена ошибки в одну сторону была не такой уж и страшной: я искренне извинюсь и переживу неловкость. Цена ошибки в другую сторону означала катастрофу.

— Да вот, — сказал я, подходя, — смотрю дальние посты. Здравствуйте, Артем.

— Здравствуйте, — начал он, протягивая руку.

Я протянул руку ему навстречу. А в следующий миг взрыв бросил меня вперед через оставшиеся два шага, ладонь прошла под его протянутой рукой, я развернул его за плечо спиной к себе и взял шею в сгиб локтя, второй рукой дожав захват. Все это уложилось между двумя ударами сердца.

Боец он был хороший. Вместо возни с моим локтем сразу ударил всем, что у него было. Пламенем.

Огонь плеснул из него во все стороны разом — без формы, отчаянным веером. Рыжий, жаркий, злой, он прошел по моим наручам, по броне на груди, лизнул щеку, и наледь на стойках навеса взорвалась паром, а мерзлый настил под нами почернел и поплыл.

Но пламя было моей родной стихией, а тело — телом Практика. Так что я просто перетерпел, прижавшись лицом к его затылку, только кожу на скуле стянуло ожогом.